— Хорошо. — Мой голос звучал, словно в гробу. — Я сделаю все, что от меня зависит, но только запомни, Людмила: обвинят Михаила Козюлина, твоего мужа… Остальным тоже достанется…
— Покойных не судят, — произнесла Людмила, как-то странно улыбнувшись. И вдруг спросила заинтересованно: — Как ты это сделаешь?
— Скажу правду, — сухо ответил я.
— Но ты уже давал показания — разве же это не была правда? Выходит, ты лгал?
— Не совсем так. Но я об этом пока промолчу. Извини.
Людмила пожала плечами и отвернулась к коляске; достала из просторной спортивной сумки бутылочку с молоком, пощупала рукой — молоко, вероятно, было теплым — и дала ребенку.
«Бандиты позволили запастись молоком, — подумал я. — Значит, ничто человеческое им не чуждо…»
— Сделай так, чтобы меня отпустили, Коля, — вновь горячо заговорила Людмила. — Здесь сыро. Здесь нечем дышать…
— Где мы находимся? — спросил я.
— Сама не знаю, — ответила она. — Меня тоже привезли с повязкой на глазах, и я уже сутки здесь ночевала… А эти меня охраняют.
Она кивнула парням, стоящим позади меня, словно те были ее старыми знакомыми. Я оглянулся и узнал Длинного с Коротышкой — их нельзя было не узнать. Кроме них никого рядом не было.
— Закончили? — Длинный шевельнулся на месте, гордо задрав нос.
— Да, конечно, — ответила Люська.
Она отвернулась к коляске, и мне показалось, что плечи у нее содрогнулись в молчаливом рыдании.
— Ступай, тебя не тронут, — произнесла она уверенным голосом, словно наперед зная о планах бандитов. Те приблизились ко мне вплотную, дыша перегаром, и накинули мне на голову все тот же платок. В ту же секунду мне вдруг послышался сдавленный женский смех: казалось, смеялась Люська, но этого быть не могло — не до того ей в таком положении.
«Выходит, что хихикнул кто-то из этих, либо в голове у меня что-то сдвинулось», — думал я, вслепую выбираясь из трюма.
Наугад, насколько мне позволяли конвойные, я щупал руками пространство. Мы шли по какому-то коридору. Вероятно, мы уже выходили к верхней палубе.
— А теперь, как договорились, Паша, — послушалось откуда-то сбоку. — Гони бабки.
Потом вдруг послышался удар, какой-то шорох и, возможно, падение тела.
— Ты чё, Биатлонист, совсем, что ли? — жалобно скулил все тот же голос.
— Молчи, сука…
До меня вновь дошли старухины слова: «Кого же на самом деле судят?»
Однако на этот раз я сделал вид, что ничего не слышал. Просто взял и раскашлялся и попросил закурить у сопровождающих, а закурив, еще сильнее раскашлялся, поскольку был некурящим. Вывод напрашивался сам собой: вместо Паши в СИЗО находился брат-близнец. Неужели Биатлонист решил подставить вместо себя невиновного? Либо просто решил на этом сыграть? И, главное, с чьей помощью произошла замена?
«Впрочем, — подумал я, опускаясь в катер, — при наличии двух близнецов и одного предателя — не такая уж это проблема: ввел в туалет одного, а вывел другого. Но кто этот человек, способный предать?»
Мотор снова взревел и потащил меня в обратном направлении. Для развала уголовного дела Пашеньке нужен был не просто свидетель. Ему нужен был очевидец. Развалить уголовное дело — не простая задача, поэтому свидетель по фамилии Мосягин должен быть живым и невредимым. Потом меня, может быть, не найдут даже с помощью водолазов, однако до тех пор я буду живее всех живых.
Ситуация походила на перезревший фурункул. Я знал, что бешеных псов следует уничтожать, и тут же отвергал эту идею, потому что черная масть неистребима, как вши в бараке. Кроме того, я не знал, где прячут Людмилу с ребенком, и потому не мог поднапрячь милицию. Но даже если бы я знал, где их скрывают, едва ли обратился бы в этот орган, помня о просьбе дяди Вовы Орлова.
«Навредят — это точно, а спасти — это едва ли, — говорил он мне напоследок. — И все потому, что запрягают слишком медленно. Зато потом щепки от оглобель летят…»
По собственному армейскому опыту мне тоже было известно, что до настоящей оперативности в органах МВД еще очень далеко. Поэтому, сидя в лодке, я мог позволить себе лишь одно — считать в уме цифры, поскольку часы с меня сняли после того, как замотали голову шалью.
Я досчитал до тысячи и принялся вновь считать.
Наконец-то катер сбавил обороты и причалил к берегу. Под руки меня вывели на сушу и размотали на голове платок. Ни «Жигулей», на которых меня привезли, ни людей на берегу не оказалось. Зато здесь были два идиота, коротышка с продолговатым. Они целились в мою сторону из пистолетов, щерясь от счастья.
— Беги, пока не прикончили! — произнес Коротышка.
Его сизое рыло со следами от мелкой дроби заходилось от удовольствия.
Пуля, угодившая рядом со мной в песок, заставила меня подпрыгнуть, после второго выстрела я уже несся, как заяц. А рядом визжали пули.
Я уходил, оставив придуркам часы. И мои пастухи, вероятно, радовались боевому трофею.
Потом выстрелы прекратились, послышался звук мотора, и я интуитивно вновь стал считать: «Сотня… Две…»
