Лодка внезапно остановилась, поскольку, вероятно, для разговора со мной мешал рокот мотора. Зато было слышно, как в лодку бьет упрямая волна.
— Кого, говоришь, Шизика? — Петька тянул время, собираясь с мыслями.
Я чувствовал, как он напрягся. Однако тут же он пришел в себя и стал беспощадно врать, что он не знает никакого Шизика, что ему в данный момент некогда — сейчас он торчит возле камер в РУВД. Как проклятый.
Это было еще одним свидетельством продажности.
Портативный аппарат давил мне спину. Тем временем катер приблизился, сбавил обороты и подошел, тихо урча, к корме. Близнец с Петькой перебрались на пароход, в удивлении озираясь по сторонам. И тут же, не найдя на месте охрану, двинулся к трюму.
— Сколько ты мне накинешь? — спрашивал Петя, шагая рядом с Коньковым.
— Не обижу, — уклончиво тот отвечал. — Ты же знаешь, что Паша продал свой коттедж. Осталось вещи оттуда забрать…
Близнец врал безбожно, потому что до продажи было как до Китая босиком, и мне почему-то вдруг стало жаль Петьку. Нашел на кого ставить в этой жизни.
Коньков с Обуховым вошли в трюм. Крохотная лампочка под потолком вспыхнула, и в ту же секунду за ними обоими бесшумно задвинулась дверь, а упругое пламя ацетиленовой горелки моментально принялось плавить стальной прутик, потому что снаружи на двери не было запорных устройств, а я не мог рисковать. Для меня было важным прихватить дверь сварочным швом хотя бы в одном месте, пока эти четверо не спохватились.
Когда они поняли, что с ними стряслось что-то ужасное, было уже поздно: дверь была надежно приварена в двух местах.
Изнутри послышался слабый голос: Длинный что-то лепетал в свое оправдание. Потом раздались выстрелы. Пули вминали толстую переборку, но металл, к счастью, выдерживал. Шизофреник по-бычьи ревел. Потом раздался еще один выстрел, и крики прекратились. Может быть, навсегда. Наверняка его успокоил Петя.
Я вернулся на корму, сел в катер. Без проблем запустил двигатель и пошел к берегу, отворачивая подальше от пляжа, и в безлюдном месте причалил. Потом оттолкнул лодку от берега. Слабым ветерком с суши ее тут же потянуло к фарватеру. А уже через полчаса, когда я поднялся над яром и оглянулся, в наступающих сумерках лодки уже не увидел. Темнело лишь целое море воды под названием: «Волжское водохранилище».
Громадное красное солнце на глазах пряталось за дальний невидимый берег. Стало быстро темнеть.
Орлов поджидал меня в своем «Жигуленке» возле парка. Он вышел ко мне на встречу и обнял. А потом поцеловал в щеку, как родного.
— Сынок, — бормотал он.
— Что с тобой, дядя Вова?
— Большое тебе спасибо. За все. А теперь поехали отсюда быстрее.
Мы прыгнули в машину, и та понесла нас в город, словно за нами гнались. По пути я рассказал Орлову обстоятельства происшедшего, что заварил в трюме обоих — и Петьку и Шизофреника. И двух других, привязанных к стойкам.
— Заварил, говоришь, — рассуждал дядя Вова. — Заварил — это хорошо. Пусть посидят пока, потому что без пищи человек может жить месяцами.
По пути мы заехали в магазин, купили бутылку водки и бутылку вина, потом повернули на улицу Оренбургскую, вышли из машины и поднялись на этаж к Люське. Игорек спал, лежа в детской кроватке, разбросав во сне ручки и ножки. Однако Людмила почему-то не хотела с нами разговаривать, словно именно мы были виновниками ее похищения.
— Это от пережитого, — говорил Орлов, окидывая взглядом жилище. — Но это пройдет, дочка, вот увидишь. Все изменится в этой жизни, и ты не ругай нас, не ругай меня, что мы с матерью развелись…
Отец осекся, поймав на себе долгий и пристальный взгляд дочери.
— Мы просто хотели, понимаешь, посидеть у тебя, поговорить, чтобы не повторилось, чтобы не допустить. Ты не ходи пока никуда, а я буду по магазинам…
— Никто вас не гонит, — перебила та без радости в голосе. — Сидите. — Но сказано это было так, как если бы нас уличили во лжи.
— Да нет уж. Мы поедем, дочка. Оставайся.
Орлов поднялся из кресла, метнул взгляд к потолку и направился к выходу. Я следовал за ним, держа в руках пакет, в котором тенькали стеклянные емкости. Когда прозвенел мой мобильник, я еще держался за ручку двери. Орлов обернулся ко мне с площадки и замер. Люська стояла в проеме двери, беззвучно разинув рот.
— Ты нужен пока что живой, Мосягин, — гундосил все тот же голос. — Ты меня понял? Иначе давно ты отправился бы ко всевышнему…
Я молчал, не зная, чем ответить на подобную наглость.
— С тебя с живого не слезут, — пугал стреляющий лыжник. — Запомнил?
У этой твари была возможность звонить, лежа на шконке, а его брат тем временем выполнял его поручения. И этот змеиный клубок действовал всем на нервы.
Людмила стояла рядом и слушала в оба уха.
— Ты узнала его? — спросил я, отключая телефон.
— Еще бы, — ответила та. — Он мне тоже звонил…
В глазах у нее блеснул непонятный огонь, почти пламя. Так блестят только молнии.
