Из разговора так и не было ясно, пойдет ли свидетельница к Вялову. Как бы то ни было, я полагал, что поступил правильно, сообщив о бабкиных подозрениях в прокуратуру. Там ведут основное дело — им и карты в руки. А часа через два в дверь ко мне постучали: у порога стояла Лидия Алексеевна и хитро улыбалась.
— Опознание мне назначил, — сказала она. — По карточкам. Какие-то они не такие на них. Смотрела на них, вертела…
— Проходите, пожалуйста, — пригласил я свидетельницу.
Та прошла, присела на краешек стула.
— Вроде они. А вроде не они… А вдруг я ошибусь? Но у меня такое впечатление, что вы мне не верите — потому и спихнули этому лысому, — старушка мельком взглянула в мою сторону. — А я ведь вам доверяла… А теперь сами подумайте, могу я надеяться, что меня не прикончат, пока я сплю, например?
В удивлении я вскинул на нее глаза.
— Потому я и промолчала. Из-за страха за собственную жизнь: она у меня единственная. Вы ведь сами сказали, чтобы я покуда помалкивала…
Она поймала меня за язык. Непонятно почему, я действительно ей присоветовал молчать. Возможно, это подсказывала моя интуиция, ведь говорят же, что молчание — золото.
— Конечно, я сразу узнала их. И Гошу. И Пашу.
— Может быть, я был неправ…
— Нет, правы! У них опять за стенкой гремит. — Она задумалась на минуту, а потом продолжила: — Вот здесь вот, — она щупала себе запястье, — кажется, здесь вот написано…
— С наружной стороны, — подсказал я.
— У них «Брудершафт» по-немецки написано. Дружба или братство — я ведь немецкий преподавала когда-то. И помню…
— Татуировки?
— Абсолютно одинаковые, и это вводит всех в заблуждение. Зато у Гоши нет ехидной улыбочки, это у Паши — тот любит смотреть с превосходством, будто ему должны… Короче говоря, на фото, мне кажется, один и тот же человек. Георгий. Простой. Невзрачный… Со справкой пожизненной, в которую я не верю теперь. Прошло, может, давно у него, а его все числят в тех списках.
Женщина замолчала, согнув голову на бок и глядя в пол.
— Так что мне и решетки не помогут, и дверь стальная, если, допустим, они надумают…
Она вновь замолчала, о чем-то соображая.
— Есть одна, впрочем, примета, — подняла она голову. — Убийственный, можно сказать, знак…
Не торопясь, она стала рассказывать старую историю, придавая второстепенным деталям избыточное значение. Женщину заносило в сторону ностальгии, потом она вновь возвращалась к тому, с чего начала, пока не добралась до забора.
— Рваный шрам вот тут вот, на заднице, — сказала она, ткнув пальцем себе в ягодицу. — Во время прыжка через забор. У кого шрам — тот и Паша.
Это была существенная зацепка, способная облегчить нам жизнь в перспективе.
— Могу дать показания, — разошлась старуха.
Я вынул из стола бланк протокола допроса и стал торопливо записывать обстоятельства — подробно, начиная с того момента, когда злополучный забор возник в огороде. А в голове рисовалась картина: «Опознание преступника очевидицей в начале 21-го века…»
— Вы в архиве покопались бы. Когда они еще в школе дрессировались, — подсказывала старуха. — Они же тогда все мозги нам запудрили. Это было что-то невероятное. Спектакль. И постоянно ускользали от ответственности, благодаря абсолютной схожести.
— В школе?
— Этим способом они пользовались всю жизнь…
«А могла бы, допустим, Люська полюбить такого барана, как Паша Коньков?» — неожиданно подумал я, глядя на Костю Блоцкого, входящего ко мне в кабинет. И тут же отбросил шаловливую мысль: думать об этом — все равно что вылить ведро помоев на всё мое детство.
— Вызывал? — спросил Костя, присаживаясь на стул, на котором только что сидела Лидия Алексеевна.
— Просил зайти, — поправил я товарища и стал развивать идею про то, что в архивных делах зачастую водится полезная информация.
— Например, характеристика, выданная при царе Горохе, — подхватил Блоцкий, корча лицо. — Или рапорт квартального надзирателя…
— Тактика преступного поведения, — бормотал я.
— Только время потеряем, — осадил меня опер, — потому что рано или поздно сядут оба.
— Больного признают здоровым и навесят ему старые грехи?
— Но здорового точно посадят — дай только время.
«Денег у Паши много, а Люська их любит больше жизни, — снова шуршало в моем мозгу. — Для того и гоняла бедного Мишку в Чечню, чтобы денег заработать…»
Меня передернуло: выходит, прав был дядя Вова Орлов, утверждая, что нельзя безоглядно верить женам. «Не верь, потому что деньги, порой, они любят больше, чем тех, кто их зарабатывает…»
— Козюлиной пистолет выдали, — вдруг сказал Блоцкий. — Приходила сегодня с утра, жаловалась. «Боюсь, говорит, с ребенком гулять по улицам…»
— Выдать пистолет — полдела. Выстрелить надо суметь.
Я корил себя за минутное подозрение. Люська постоянно стояла в глазах, причиняя душевную боль и не давая места Надежде.
— Хотели выставить круглосуточный пост, но она отказалась, — продолжал Блоцкий. — «Не хватало, — говорит, — чтоб соседи шарахались…»
— А зря. Кому он там помешает, пост…
Блоцкий поднялся, собираясь уходить.
