День мы провели за занавеской у порога, слушая старушечьи бредни. Лидия Алексеевна вновь рассказывала про то, как вчера у нее все время шуршало, а потом грохнуло так, что «инда в печенках заныло».
Периодически мы просили хозяйку удостовериться, работает ли у нее телефон. В телефоне у нее постоянно гудело, и эта стабильность вселяла уныние. Позже за солью к ней вдруг явилась соседка и стала говорить про то, как трудно живется в последнее время на свете.
Старуха дала ей соли, говоря, что ложится спать, что больше никому не откроет. Когда та ушла, Лидия Алексеевна принялась ругать соседку за бесхозяйственность, хотя раньше, — вспомнила она, — за ней не наблюдалось подобной странности.
Мы продолжали сидеть за ширмой, изнывая от недостатка движений.
— Как это можно терпеть, чтобы без соли жить? — бормотала хозяйка.
Мы слушали, не проронив ни слова, и если бы в это время шла запись на диктофон, то можно было бы подумать, что старуха говорит сама с собой.
Потом она устала от разговоров и, наконец, уснула.
В помещении окончательно стемнело. В тишине громко щелкали стены. Как-то странно, словно по ним кто-то бегал, трещали обои. Потом громко хлопнула пустая пластиковая бутыль из-под газированной воды, которую мы с Блоцким осушили, томясь в углу.
И тут на меня навалился тягостный сон. И не было никакой возможности справиться с ним. Мы сидели среди комнаты в креслах, запрокинув головы, и ни на что уже не надеялись.
Я спал, держась за ручку пистолета. И видел во сне Люську. Та грозила мне пальцем и говорила:
— Не делай этого. Потому что, хоть ты и подлец, но я в тебя всё ещё верю…
Грохот кирпичей пробудил меня моментально. Кирпичи продолжали сыпаться, а в образовавшемся проеме мелькал луч света и фигуры людей. Большой палец руки дернулся у меня книзу, опуская предохранитель, указательный палец спустил ударник, и пуля тут же ушла вдоль бедра. За ней ушла еще целая горсть: я стрелял от бедра, едва соображая.
Я дернулся кверху из кресла, метнулся на ватных ногах к стене и едва не упал, запнувшись на кирпичах. Блоцкий что-то бормотал в темноте. Я выхватил из его рук фонарь и посветил в проем — там один катался по полу, держась за колено, и выл от боли. Второго скрючило пополам, он лежал на боку, мелко вздрагивая.
Паши среди них не было, зато оказался привязанным к кровати брат-шизофреник. У него, вероятно, начался приступ: изо рта шла пена.
И тут я заметил через их окно, как чья-то тень мелькнула на соседнем заборе. Потом вскинулась на следующий: Паша уходил огородами, к переулку Деева. В переулок на задах он почему-то не бросился, хотя этим путем можно быстро оторваться в случае погони.
Я бросился к выходу, выскочил на улицу и пошел окружным путем, стараясь не дать себя обнаружить. Проскочил по улице Девятого Мая, повернул на Калининградскую и вышел к переулку, сдерживая дыхание и ловя звуки частного сектора.
Вот хрустнула доска. Вот тихо звякнула проволока, потом грохнулось с забора чье-то тело. Сбоку залаяла собака, с другой стороны поддержала другая, и через минуту над окрестностями поднялся собачий вой, наводя ужас.
Человек пробирался в мою сторону, шурша картофельной ботвой, слышалось тяжелое дыхание. Человек сморкался.
Я присел на корточки, напротив забора, и стал ждать, держа пистолет между колен. До утра было еще далеко, но предметы в темноте уже ясно обозначились.
Собаки вдруг перестали выть, и в этот момент над забором взметнулась Пашина голова — прямо напротив меня. Еще секунда, Кабан перебросит ногу и будет на земле.
— Сидеть, — прозвучал мой голос.
Паша замер на заборе, ловя глазами пистолетный зрачок.
— За что ты убил его? За что других покалечил? — спросил я обыденным голосом.
— Ты кто? — удивился Паша, перестав дышать.
— Отвечай. За что? — повторил я, считая, что этот вопрос является для меня самым главным.
— А ты любил когда-нибудь?! — прохрипел Паша. — До потери чувств? По-настоящему?
— Не мути, рассказывай.
— Вот и я полюбил. Офицера милиции женского пола.
— Люську?
Меня скрючило от догадок.
— Людмилу, — великодушно поправил тот. — Потом мы стали встречаться, когда мент ездил на Кавказ. Позже она от меня забеременела… Она собиралась развестись, каждый день обещала. Но мужик приезжал с кучей бабок, они собирались купить квартиру, переехать из «Трех Богатырей», и я снова уходил на последний план…
— Вранье, — перебил я. — Ребенок не твой.
— А ты прикинь сроки, — шевельнулся тот на заборе. — Последние полгода твой дружок торчал в другом месте. Так что никакой экспертизы не надо.
Мишка как-то говорил, что со сроками у жены не все в порядке. По идее, рано было ей рожать, а живот у нее на нос лез.
— Зачем же стрелять-то? — не понял я.
— Стрелять, говоришь? — спросил тот, усаживаясь на заборе. — Когда ты истратил всё свое состояние на строительство дома? Когда нет больше сил терпеть?
— Причем здесь твой дом!
Нервы у меня были на пределе, но я не собирался стрелять.
— Когда тебе говорят, что любят, а ложатся в постель с другим… Ты не знаешь этих страданий. Ты не можешь чувствовать…
