— И слава богу, — прервал я этот поток. — Зато я знаю, что такое мужская дружба.
Он дернулся на заборе, сунул руку за пазуху, и в этот момент мой палец дрогнул.
Пуля ударила Пашу ровно меж глаз, хотя я и не целился. Биатлонист опрокинулся назад, оставаясь ногами на заборе. Потом колени распрямились, и он свалился головой в картофельную ботву. В руке у него что-то белело.
Я подошел, просунул руку меж досок, уцепил из рук фотокарточку на плотной бумаге и стал рассматривать. Двое в спортивной форме стояли под кроной сосны и улыбались. Рядом стояли лыжи, воткнутые в снег. Этими обоими были Паша-Биатлонист и старший лейтенант Люся Козюлина.
— Вот ты какая, Люська, — удивился я.
И тут до меня дошло: прикажи Люська Биатлонисту — и меня бы искали теперь, как ищут Петьку Обухова.
…Я ходил в прокурату, как на работу, и господин Пеньков, местный прокурор, утверждал, что я заслуживаю как минимум десять лет. Под стражу, правда, меня не взял, и на том спасибо. Люська изо всех сил продолжала утверждать, что ее похитили, иначе каким образом она могла оказаться на пароходе. Ее объяснения выглядели как-то сказочно: пригласили сесть в машину, пересадили на катер и повезли на остров. Каким образом? Для чего? Ведь Паша ее любил. Я теперь точно знал об этом, хотя мне никто не верил.
Я по-прежнему числился в милиции, хотя был отстранен от дел. И если б меня осудили хотя бы условно, пришлось бы пойти сварщиком к дяде. Либо куда-то пойти еще, где нужны юристы. Однако сварка мне почему-то нравилась больше, тем более что работать можно даже в такой дыре, как мастерская по изготовлению нестандартного оборудования.
А сегодня иду я районным судом — по третьему этажу — и что же я вижу?! На двери канцелярии висит длинный список гражданских дел, и среди этого списка значится фамилия Люськи Козюлиной: «Иск о признании отцовства», а ответчиком выступает Гоша Коньков. Шизофреник или как там его… Эпилептик, может.
Присмотревшись к дате, я понял, что суд назначен на сегодняшнее число. Вот вам и водевиль вперемешку с трагедией.
Я бросился в прокуратуру. Вошел в кабинет к Вялову, выпросил инвалидный посох с очками от солнца и быстро возвратился к исходной позиции, опираясь на палку.
Двое разного пола уже торчали на скамейке возле зала судебных заседаний. Он держал на руках ребенка. Она сидела рядом, сложа руки на упругих бедрах. Потом их позвали, и когда они вошли внутрь, то я последовал за ними. И попал как раз на оглашение судебного решения. Исходя из заключения судебно-биологической экспертизы, а также на основании того, что ответчик не возражал против иска, суд признал того отцом.
Из зала суда они вышли под ручку. Опустились на первый этаж, забрали возле охраны коляску и положили в нее ребенка. Потом вышли на крыльцо, спустились вниз по крутым ступеням, расцеловались на асфальтовой дорожке и двинулись зарослями лип и тополей к улице Мелекесской, а оттуда — вплоть до улицы Жуковского. Гоша катил перед собой коляску.
Моя трость сама собой тюкала по асфальту. Казалось, Мишка идет где-то рядом, смотрит вслед своей бывшей жене и вместе со мной удивляется: «Кто из братьев остался жить? Неужели опять Биатлонист? А если жить остался брат его, Гоша, то какова в таком случае цена дамской любви? Сколько она стоит в рублях?»
Невозможно было понять, кто теперь на свободе. Вряд ли это был Георгий Коньков, потому что Люська не связалась бы с шизофреником. А раз так, то кто погиб на заборе от моей пули? Кто бредет впереди? Биатлонист? Убийца? Или всё же Гоша, только что признанный отцом чужого ему ребенка?
Но почему я решил, что чужого? Они же однояйцовые, близнецы, а значит, полностью одинаковые.
Я окончательно запутался. Развернулся и пошагал в обратном направлении, в прокуратуру, едва соображая.
Несмотря на сильное потрясение, я все же понимал, что если уголовное дело, возбужденное прокурором против нас с Блоцким, будет прекращено, то обязательно разберусь в этой паутине, которую сплела моя бывшая подружка Люська.
Прокурор, правда, ведет себя слишком резво. Он утверждает, что закон превыше всего. Так что остается надеяться на трезвость суда и газетную шумиху. А еще на Михаила Козюлина. Но это уж точно походит на шизофрению.
Вовсе не обязательно, что правда находится где-то посередине. Она может быть где-нибудь с краю. Либо ее совсем может не быть, а только повальная ложь, что даже слов не хватит, чтобы все это описать, не говоря о том, чтобы ото всего этого отмыться.
Прокурор района Пеньков Владимир Петрович, низенький, весь серый и какой-то невзрачный, нисколько не думал о том, чтобы, допустим, прекратить уголовное дело по факту кончины Биатлониста. У него даже мыслей подобных не было, поэтому меня с Блоцким периодически вызывали на допрос.
— Я тут что подумал, — встречал нас Пеньков. — Думаю, надо вам вспомнить опять. Напрячь мозг и подумать, как вы дошли до такого. В смысле, самовольно решились на операцию.
