— Как это самовольно?! — удивлялся Блоцкий. — У нас розыскное задание! И если уж мы решили, то…
— Вот именно, что решили, — картавил Пеньков. — А где резолюция руководства? Где рапорта? Самовольно решили действовать?
— Почему?..
— Тогда в чём дело?
Он загонял нас живыми в могилу, не желая понимать, что мы оба ничуть не хуже его самого, что наша работа не пустой звук.
— Короче, ступайте к Вялову, — распоряжался он. — Пусть внесет добавления в протоколы допроса.
Мы разворачивались и покидали прокурорский кабинет.
— Не пойму я никак убогого, — возмущался я, шагая коридором.
— А что тут понимать, — говорил Блоцкий, развивая идею: — Ночью моча прильет к голове — вот он с утра и бесится.
— Выходит, он ночью записывает свои мысли?
— Зайдет в туалет и пишет себе…
Следователь Вялов, впрочем, вел себя ничуть не лучше.
— А-а-а! Какие люди и без охраны! — садистски восклицал он, завидев нас обоих в проеме двери. Под глазами всё те же мешки, на голове растущая плешь — волосы спешно покидали работящую голову.
«Неужели других слов нет на свете?» — хотелось в упор спросить человека.
— Когда это кончиться? — не выдержал как-то Блоцкий. — Мы же давно всё рассказали…
— Не понял! — вставал в позу Вялов. — За вами гора трупов — двое в жилище, один под забором.
— Каких еще трупов! — воскликнул я.
Но Вялов словно не слышал:
— Вам бы хотелось, чтобы все обошлось просто так. Но, извините, процессуальный кодекс еще не отменили! И пока не пройдут сроки, не будут добыты сведения — в покое я вас не оставлю.
В словах прокурорского следователя звучала угроза.
— Причем здесь тогда прокурор? Мы бы сами пришли…
— Пеньков — не моя юрисдикция, — продолжил Вялов. — Вызвал — значит, так ему надо. Но вы не волнуйтесь, потому что превышение обороны — разве же это статья? Три пасхи и домой, хе-хе!
— Сколько?
— Но если вы были в состоянии аффекта, тогда пять пасх — по сто седьмой-то, — продолжал Вялов. — Так что ничего утешительного, как говорится, сказать не могу. Одни тяготы и лишения.
Он опять усмехнулся, качая головой. Вероятно, слова из милицейской присяги о «тяготах и лишениях» давно не давали ему покоя.
Блоцкий не выдержал, вскочил со стула. Тонкое красивое лицо интеллигента дрожит. Темно-русые волосы разметались по голове.
— Причем здесь аффект, Дима? Причем здесь оборона?
— Здесь нет Димы, — зашипел Вялов. — Здесь Дмитрий Геннадиевич… Ступай в коридор, остынь, а мы пока с Мосягиным побеседуем.
Дождавшись, пока за Блоцким закроется дверь, Вялов принялся за меня — словно не он благословлял меня на службу в МВД, словно не он обещал прикрывать анонимного свидетеля по фамилии Мосягин.
Ухватив голову ладонями, я сидел и молча смотрел в пол.
— Что с тобой? — наконец спросил Вялов. — Тебе плохо?
— Нет, мне хорошо, — ответил я. — Просто удивляюсь, как все изменилось в течение каких-то секунд.
— Зачем вы туда поперлись? — Вялов махал пальцами у меня перед носом. — Импровизации захотели?..
— Как это? — не понял я.
— Откуда мне знать, что пули не ваши?! — воскликнул он. — Экспертиза?!
— Она самая.
— У вас могло быть другое оружие, — перешел он вдруг на шепот. — Возможно, привезли с войны целый арсенал…
Лучше бы он говорил обычным голосом, потому что слышать скрежет прокуренной глотки не было сил.
— Вы же понимаете, что всё это домыслы, — сказал я. — Короче, нет доказательств — нет обвинения. Оставьте нас в покое, нам же надо работать.
— Человек на том свете, а вы мне тут говорите… Тем более что Коньков Георгий подтверждает…
— Ему нельзя верить!
— Можно. — Палец у Вялова уперся в потолок. — У него стойкая ремиссия. Кто сказал, что нельзя допрашивать больных?
Взгляд у меня вновь опустился к полу.
— Кроме того, с чего ты взял, что у нас нет других доказательств? У нас, допустим, имеется человек, к которому вы навязались со своими услугами.
— Лидия Алексеевна?
— Она, в частности, тоже. Об этом наш прокурор позаботился, так что у нас неплохая свидетельская база…
«Значит, Пеньков. Значит, ему это выгодно», — сделал я вывод. И вдруг вспомнил о нашей с ним первой встрече, когда прокурорские речи показались просто нелепыми. «Паша Коньков был всего лишь спортсменом-биатлонистом… Он мухи не обидел», — выдал тогда прокурор.
— Это ничего не дает, — произнес я и стал перечислять свои доводы. — На заборе погиб не простой гражданин, а преступник. Двое других — тоже его рук дело.
— Пусть так, — согласился Вялов. — Но как же нам быть с Биатлонистом? У него же в руках оказалась всего лишь фотография. А ты его укокошил. Безоружного.
— Они же Блоцкого ранили. На моих глазах… Куском кирпича…
— На глазах, — буркнул Вялов, явно выдыхаясь. — Теперь думай за вас, изобретай выход из безвыходного положения.
Я замолчал, буравя глазами пространство в полу.
Вялов потянулся к пачке с сигаретами, но тут же отдернул руку, сглотнул слюну и отвернулся к окну. У него шел девятый день борьбы с курением, и следователь изо всех сил хотел эту битву выиграть.
— Может, мы все-таки продолжим? — спросил я.
— О чем ты? — прикинулся Вялов.
— Начнем копать — узнаем подробности из жизни двуногих…
— Подробности жизни и смерти Павла Конькова?
