Время меня поджимало, поэтому я принялся за осмотр. Просто взял и пошел вдоль стен, слева направо, впиваясь глазами в пространство. Комод. Старая кукла под окном — без волос, но с ресницами. Конь на колесиках. Шкаф с раскрытыми дверцами. Старые пальто, давно вышедшие из моды. Диван. В углу свалена куча тряпья вперемешку с пожелтелыми газетами. Крошки битых кирпичей…
Я вернулся к комоду, выдвинул левый верхний ящик и увидел в нем целый ворох катушек с разноцветными нитками. Отдельно, в жестяной банке из-под леденцов, покоились старые пуговицы. В остальных ящиках лежала та же дребедень, которая ничего не говорила о тех, кто с такой легкостью мог пудрить мозги окружающему люду.
Оставив комод в покое, я вернулся к куче тряпья. Подобрал с пола деревянные плечики и с их помощью принялся ворошить никому не нужное добро. Старинный сарафан. Пачка писем, перехваченная куском засаленной бечевки. Тонкий рулон черной ткани. Женские лифчики, трусы и множество штопанных носков.
Я рылся в этом хламе, пока не наткнулся на тонкую стопку тетрадей, обвязанных крест накрест бечевкой. Под перекрестьем лежала тонкая продолговатая книжица темно-синего цвета. Вынув ее из бечевочных пут, я понял, что держу в руках зачетную книжку студента. Внутри значилось, что сей документ выдан студенту Конькову Георгию Леонидовичу.
— Вот тебе, бабушка, и юрьев день, — сказал в изумленье.
— Что вы нашли? — оживилась Лидия Алексеевна.
Я протянул ей документ и, развязав веревку, стал рассматривать тетради. Это были конспекты за первый и второй курс, а также несколько контрольных и курсовых работ, выполненных в обычных тетрадях от руки.
Среди них оказалась также толстая общая тетрадь под названием «Конспект по судебной психиатрии». Тонким убористым почерком Гоша Коньков описывал здесь симптомы различных болезней. Здесь же размещались и выписки из закона «О воинской обязанности и военной службе».
— Странное соседство — психиатрия и военная служба, — подумал я вслух.
— Теперь-то я вспомнила: на юриста учился он, — сделала вывод тетка Лидия. — А где, дай бог памяти, не знаю. Он же мне говорил…
Взглянув в окно, старушка изменилась в лице. Обернувшись в сторону огорода, я обомлел: в полный рост, не таясь, огородом шагал Паша-Биатлонист — вероятно, пролез, как обычно, среди досок в заборе и шел себе, раздувая ноздри и пряча глаза от яркого солнца.
Пригнувшись, мы бросились к лазу.
— Вылитый Паша, — бормотала старушка, опускаясь в подвал. Я с нетерпением ждал, пока ее голова не скроется в проеме, но женщина не спешила.
— Свечку забыла, — шептала она перепугано. — Надо забрать, потому что он же её увидит.
Коньков уже гремел ступенями, поднимаясь к двери, однако старуху это ничуть не смутило. Скользнув по змеиному кверху, она ухватила со стола злополучную свечку с коробком спичек и снова метнулась книзу.
Я бросился следом, опустил над собой крышку подполья и шагнул наугад, выставив перед собой в темноте руки.
— Постойте, я дверцу сейчас прикрою, — прошептала Лидия Алексеевна.
Звук ржавой стальной двери показался мне звуком колокола. Следом послышался звук тяжелой стальной щеколды.
— Всё, — сказала старуха, — ко мне он никак не влезет теперь.
— Кто же здесь дверь поставил? — спросил я.
Но старуха сделала вид, что не слышит. Мы поднялись кверху в ее половине. Она взяла веник и принялась обметать пространство вокруг крышки, собирая в совок невидимые пылинки.
Наконец, опустив крышку и прикрыв ее краем паласа, она села в кресло и прислушалась. Однако из-за стены не доносилось ни звука.
— Для чего-то пришел ведь, — говорила она, бросая взгляд по комнате. — Неужели он жить здесь собрался?
— Едва ли, — ответил я. — У него коттедж теперь.
— Может, тоскует — вот и пришел. Точно, по брату тоскует.
— Всё может быть, — согласился я.
У старухи на глазах навернулись слезы. Она уставилась в одну точку и сидела так, не видя ничего вокруг себя. Потом стала быстро моргать, вынула из кармашка носовой платок, нагнула голову и промокнула глазницы.
Грохот за стенкой заставил нас вновь напрячься. Казалось, там ворочают бетонные блоки. Потом громко хлопнула входная дверь.
Я бросился в прихожую и стал наблюдать за огородом. И вскоре увидел Конькова: опустившись с крыльца, тот шагал к забору, держа под мышкой пачку тех самых тетрадей. У забора он нагнулся, боком протиснулся наружу и зашагал прочь. О цели его визита оставалось догадываться. Если человеку потребовались старые конспекты, значит, он желает их вновь прочитать — пополнить знания, так сказать. Либо хочет продолжить занятия…
— Тетради забрал, — сказал я, возвращаясь в зал.
— Забрал — и ладно. Однако не знаю, для чего они ему.
Уходя от Лидии Алексеевны, я вновь обещал, что приму все меры, вплоть до водворения негодяя на принудительное лечение.
— Вообще-то он никогда таким не был, — бормотала на прощание старушка. — Он же спокойный был, Гошка.
— Выходит, подействовало, когда к кровати его привязали.
— Зато врачи не нашли в нем ничего опасного, — добавила она. — Не опасен для общества…
