— Сто рублей, говоришь? А, ясно, сто рублей — это за подачу, значит. А может, я лучше пошлю ей, чтобы она прочитала… Пусть потрясутся теперь, а то им весело там вдвоем.
— Твое дело, — сказал я. — Мой совет: не тяни с этим делом, потому что потом будет поздно. Сроки!
— Как ты говоришь, сроки? Ах, да — надо же вовремя всё сделать. Убедил. Так и поступлю, а как же!
Я протянул ему еще один листок с реквизитами, по которым следовало уплатить госпошлину, и теперь просто сидел и смотрел в окно. Дядя Вова тем временем упражнялся по поводу бывшей родни.
— Они же меня вообще за человека не считают. Я же хотел как, я хотел по-людски, потому что квартира не только им принадлежит — она и моя тоже. Правильно я говорю?
— Вот именно…
— Прихожу, а они сидят — не пойму только, то ли ждут кого-то… Скорее всего, что ждут, потому что стол прямо ломится ото всего — и колбас нарезали, и селедка под шубой, и селедка без шубы. Короче, прикинь, сидят и жмурятся, как две кошки. А запах по квартире стои-и-т — будто у них в ресторане… Куры, наверно, в духовке томились, да я им всю малину испортил. Они же не ожидали, что я приду. И тут бряк в дверь: скребется кто-то…
— Вот даже как? — удивился я.
— Именно, — продолжал Дядя Вова. — Они, конечно, сделали вид, что не слышат, а мне-то видно, что жмутся. «Дайте, — говорю, — ребенке мне. Хочу с ним погулять, а то давно не видел внучка — он же моя кровь все-таки».
— Дали?
— Они?! — дядя Вова округлил глаза. — Они же вообще с головами не дружат теперь. Обе! Две-е! Короче, и мама и дочка. Как убили зятя, с тех пор и пошло у них. Эта, которая старше, раньше схлестнулась. А как ушел я на пенсию — у них и пошло. Короче, жена умерла у него сначала, потом движение у них пошло в открытую.
Дяди Вовина история шла по обычному кругу: одно вытекало из другого и затекало в третье, и конца не было этому процессу.
— Раньше-то я терпел — никому не хотел рассказывать, а теперь, извини, не могу.
— Кто в дверь стучал? — напомнил я дяде Вове. — Ты же сказал, что брякался кто-то.
— Не в том смысле, а постучал легонько как будто. Я кинулся к двери — а там никого! Пусто! Только нос-то мой не обманешь.
— Запах?
— Мужиком чужим пахнет. Видать, почуял — и по спирали. Короче, навинтил книзу.
Я слушал его, боясь перебить. Скорее всего, отец не знал того, что знал о его дочери я, не знал, что его внука усыновил Гоша Коньков.
— Вернулся назад, а дверь на замке — хоть ты лопни. Ну что, повертелся вокруг, как пес, и пошел к себе в гостинку. Уплатить, говоришь, надо? Правильно, уплачу госпошлину и по почте пошлю, как ты учишь. Вот так. — Он тяжело вздохнул. — Зато раньше-то как жили… Семьями дружили. Открытки дарили: «С рождеством вас! И чтоб без горя и сомнений прожить вам много светлых дней, сберечь уют, покой семейный и уважение друзей».
Уставив взгляд в пол, Орлов демонстративно развел руками.
— А кто же меня в суде будет защищать? — неожиданно вспомнил он.
— Найдешь кого-нибудь, — ответил я.
Будучи следователем, я не мог заниматься чем-то еще. Бумагу написать — другое дело.
— Был бы у меня зять — такого бы не было никогда. — Орлов утирал слезы, мотая их на кулак. — Мишка был человек. А эти… — Он всхлипнул. — Я не буду называть, кто они есть на самом деле.
Дождавшись, когда тот успокоится, я с трудом проводил Орлова за дверь.
— Боже, неужели не видишь, кого наказываешь, — бормотал тот, прощаясь.
— На чердаке порыться бы… — вновь подумал я вслух, встретив назавтра в коридоре оперативника Блоцкого.
От неожиданности тот даже вздрогнул. Прокурор окончательно его доконал, и Костя всерьез мечтал теперь об увольнении со службы.
— Пусть роются, кому по должности положено, — вяловы, пяловы, пеньковы, сморчковы, — отвечал он звонким голосом. И тут же посоветовал мне не лезть в эти дела самому.
— Да я уже влез, — перебил я его. — И еще залезу, если надо будет. Идея заключается в том, что Гоша меня интересует теперь больше всех. Еще неизвестно, кто у них был умнее — Паша или Гоша. Если он не дурак, а только прикидывается, то пойдет в полный рост на скамью подсудимых за свою изворотливость — он же не просто так, он же из-под стражи помог сбежать.
— Значит, мало нас Пеньков гасит…
— Устанет — бросит.
Оставшись каждый при своем мнении, мы все же договорились, что при необходимости, ради голой истины, поддержим друг друга, если понадобится.
