Расставшись с Блоцким, я направился на совещание, проводимое начальством почти ежедневно. В голове у меня была мешанина из уголовных дел, которые мне приходилось теперь расследовать, включая бесследно пропавшего Петю Обухова. Как ни верти, а тоже ведь живой был человек, ел хлеб, ходил на работу, любил баб и был мне когда-то другом. Правда потом меня предпочёл Коньковым, и те его прикастрюлили где-то на острове. Иначе и быть не могло, потому что именно там я в последний раз его видел. Выходит, Обухов где-то там и покоится — под днищем старого парохода, а может, в кустах крапивы, скрывая от всех свою страшную тайну. С тех пор, как я последний раз слышал его голос, прошло несколько месяцев, уже и лето на исходе, а дело так и не сдвинулось с места. В голове была у меня сплошная путаница.
Отсидев совещание, я первым выскользнул от начальства и полетел в сторону автобусной остановки, моля об одном: только бы Игнатьев по дороге меня не увидел.
Вероятно, тому было не до меня, потому что я благополучно сел в «Газель» и через час оказался в конце длинной очереди перед просторным окном в психиатрическом диспансере. За стеклами сидели те же тетки в белых халатах.
— Что у вас? — казенными голосами спрашивали они. — Справка водителя? Фамилия… Ждите… Следующий.
Когда очередь дошла до меня, я протянул в прореху между стеклами официальный запрос, из которого следовало, что следствие интересуется Коньковым Георгием Леонидовичем.
— А что вам конкретно надо? Нет, но вы можете нам сказать или…
Меня явно не хотели понимать.
— Там же написано! — огрызнулся я. — Мне нужна история болезни — от первой и до последней корки. Включая анализы на кровь и мочу.
На меня посмотрели как на юродивого. Потом одна из дам подняла трубку и стала накручивать диск.
— Тут из милиции историю просят у нас, — с гундосинкой в голосе лениво проговорила она. — Не давать, значит? К вам проводить? Хорошо…
Положив трубку, женщина поднялась со стула, наклонилась над столом и показала рукой вдоль коридора.
— Ступайте, значит, туда, потом вверх по ступенькам, оттуда в другое здание по переходной галерее. Там спросите, кого вам надо…
— Короче, вдоль по питерской, — согласился я.
Резкие перемены в общественной жизни пока что не коснулись этого заведения — здесь всё было прежним. Стационар напоминал собой старую крепость времен Очакова и покоренья Крыма. Прежней была даже реакция на бумажки с угловыми штампами и непонятными подписями — их исполняли беспрекословно. Врач, впервые поставивший диагноз Георгию Конькову должен быть сегодня на месте. Оставалось раскрутить психиатра на разговор, в чем я сильно сомневался.
И тут меня прошибло от макушки до копчика. А если Гоша никогда не был больным? Начитавшись книг по психиатрии, он решил обмануть врачей, приписав себе симптомы несуществующей болезни. Хотя бы для того, чтобы не ходить в армию — ведь не зря председатель Ленинского суда о чем-то таком говорила, про военкомат для чего-то напомнила.
Действительно, было что-то в ее словах, связанных со службой. Анка-пулеметчица на собственной шкуре испытала ее особенности.
Найдя требуемый закоулок, я повернул за него и оказался в длинном коридоре, в конце которого, расставив ноги циркулем, стоял всё тот же престарелый тип в белом халате, с которым я разговаривал по весне.
Тип пристально посмотрел в мою сторону, и на голове у меня шевельнулись волосы. Я вдруг ощутил себя узником карамзинских времен.
— Что у вас? — спросил меня сморщенный дед. — Опять?
Он не стал уточнять, что значит это слово «опять». Просто взял у меня из рук бумажку и стал молча читать. Потом произнес:
— А это мы, извините, не можем.
Я смотрел на него испепеляющим взглядом. В очередной раз чиновник в белом халате стоял у меня поперек дороги. Казалось, дай мне волю, ради Мишки Козюлина я порвал бы его ровно вдоль. На одну ногу наступил, за другую дернул — и располовинил бы, потому что терпеть его чванство было выше моих сил.
— Не можем мы просто взять и отдать вам историю, потому что бывали случаи, что терялись. Во-вторых, мы нарушаем права больного.
— Но, может быть, дадите мне почитать в вашем присутствии? Кроме того, — собирался я с мыслями, — может быть, у вас работает человек, который впервые поставил ему диагноз?
— Работает, — ответил доктор, поднимая на меня воспаленные старческие глаза.
— И я могу с ним поговорить?
— Да без проблем.
— Кто он?
— Я! — ответил доктор, раздувая ноздри…
Я торопился теперь из больницы Карамзина на другой конец города. Разговор с доктором мне ничего не дал, да он и дать ничего не мог, потому что сказать больше того, что написано в «истории», он не мог. А раскрутить эскулапа на откровенность оказалось делом безнадежным: вместе с молодостью в нем умерло чувство гибкости. Окажись я в его руках, он поступил бы так же, как обошелся с пациентом по имени Коньков.
Я торопился в университетскую библиотеку, потому что в истории болезни упоминалось о том, что Гоша человек читающий, что больше всего ему нравятся книги по судебной психиатрии. Как можно было полюбить этот предмет, оставалось загадкой.
