Наверняка на работе меня давно потеряли. Казалось, на этот раз у Игнатьева будут все основания, чтобы наложить на меня взыскание. Впрочем, данная перспектива нисколько меня не беспокоила. Не будь я Сидоров Петр Иванович (или Коля Мосягин), если не поставлю в этом деле последнюю точку.
Жил-был Коньков Павел Леонидович, биатлонист, убийца милиционера. Голос с гнусавой хрипотцой. И был у него брат-близнец по имени Гоша, которого Паша неоднократно использовал. С помощью близнеца убийце удалось выскользнуть на свободу, хотя его самого потом схоронили… А Люська стала почему-то встречаться с Гошей. Потом этот Гоша в судебном порядке усыновил племянника. Не слишком ли гладко всё получается?
Взяв кофе и пару пирожков, я присел за дальний столик и стал закусывать. Только бы Игнатьев не догадался, чем я в действительности занимаюсь.
Звонок моего сотового телефона едва не лишил меня рассудка. К счастью, звонившим оказался дядя Вова Орлов.
— Они же меня так и не поняли, — оправдывался Орлов. — Неужели, послушай, до них не доходит? Хотя должно бы! Должно-о-о, — тянул он звуки. — Я ведь тоже человек и право имею… В общем, если ты не поможешь, то не знаю… Наверно, я подожгу их, а сам сяду, потому что нету больше терпенья, Коля! Нет моего… Они же чего говорят — слышишь меня?
— Слышу, — отвечал я, продолжая жевать и поглядывая на стену с большими часами.
— Этот суд! — визжал Орлов. — По этому гражданскому делу! Он меня доконает!..
— В смысле?
— Они что воркуют теперь — слышишь? Казним, говорят, без суда и следствия, если вселюсь, а Люську выселят…
Отставной майор начинал действовать мне на нервы.
— Короче, может, я заберу своё заявление. В смысле, заберу его назад из суда — тем более что судья предлагает мир.
— Мировое соглашение, — поправил я.
— Вот именно, так что не знаю, как лучше-то…
— Сам решай, дядя Вова, — ответил я и отключил телефон, не прощаясь.
Покончив с пирожками и кофе, я поднялся, торопясь из кафе на свет божий, перешел у Кривого дома улицу Гончарова и сел в маршрутное такси, надеясь застать Заволжского военкома на месте.
Однако не все так просто в этом мире: через полчаса я торчал в бесконечной пробке в районе Речного порта. К счастью, пробка почему-то быстро рассосалась, и в пятом часу вечера я уже стоял в приемной Заволжского военкома, бормоча о своем: «Жили-были два брата — один так себе, а другой сущий дурак — либо просто прикидывался…»
Секретарь, выслушав, доложила военкому. Тот вышел и, естественно, на дыбы: причем здесь военкомат, когда есть закон! Короче, понес ахинею, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Но потом смягчился и отослал меня к Школе.
Спустившись этажом ниже, я вошел в кабинет подполковника Школы. Тот был военным врачом, пережил множество военкомов, пока служил в своем крохотном кабинете. Я хорошо его помнил, поскольку именно этот мужик отправлял нас троих на срочную, на Кавказ.
— Между прочим, я хорошо их обоих помню, потому что забыть об этом невозможно, — вдохновенно заговорил Школа, прикашливая. — Не успели мы одного оформить, как другой образовался, кхе-кхе, с тем же самым симптомом… С симптомом Кандинского-Клерамбо, насколько я помню.
— Как говорите?
— Клерамбо, — повторил он. — Но это же явный перебор. — Школа говорил, уставясь взглядом в поверхность стола и сцепив пальцы рук. — Очевидный перебор, потому что не может такого быть, чтобы двое образовались. Однояйцовость, полный набор одинаковых хромосом… Надеюсь, это понятно?
Я согласно кивнул.
— Но! — воскликнул Школа. — Слишком уж как-то одинаково у них. Вплоть до заболевания. Короче говоря, хлебнули мы с ними, потому что, известное дело, где один, там другой. Как ни крутили, ничего не могли доказать. Естественно, была у них между собой подмена, но точно определить не удалось — кто есть кто. А тут и призыв отменили для студентов. Короче, оба они остались, как говорится, за штатом — в том смысле, что откосили от армии, да…
— Откосили, выходит, оба?
— А как еще можно тут сказать, если так оно и есть. Такие вот были дела…
Школа вздохнул. Вынул из стола бумаги и стал перебирать их, бормоча под нос:
— Клептомания, пиромания, графомания… драгомания. Чушь собачья, потому что кругом, куда ни кинь — повсюду мания. Я с этим Гошей… — Школа вдруг оставил в покое бумаги и распрямился. — Я с ним хлебнул достаточно. Потому что пришлось самому, чуть ли не на руках таскать его на экспертизу. И я его хорошо запомнил. И моё мнение, если хочешь знать, таково: никакой он не больной — но только это без протокола! Этот студент меня задолбал, но мнения своего я изменить не желаю до сих пор. Я и по сей день считаю: этот слепил юродивого, а те поверили…
— Кто? — не понял я.
— Те самые, что экспертизу проводили. Я ведь тоже с психиатрией немного знаком — интересовался на досуге. Там ведь как всё описывается? Симптомы, знаете ли… Или совокупность симптомов — так называемый синдром.
— Действительно, — согласился я.
— Но попробуй ему заглянуть в черепок — что там и как?.. Короче, заключение построено на голых наблюдениях.
— Согласен. И доказать это невозможно.
Школа развел руками:
