А к концу октября пошли затяжные дожди. Сверху сеяло день и ночь, словно сквозь невидимое сито, — идешь, а сито висит над тобой в невидимой вышине. Потом пошел снег. В низинах навалило по пояс, стало пусто в лесу, и следить за домом сделалось трудно. Однако временами я продолжал навещать осиное гнездо — раз в неделю, не больше. А с наступлением холодов и вовсе прекратил поездки, поскольку мои непонятные подозрения мне самому казались теперь навязчивой идеей.
В конце ноября, в воскресенье, я все же решил заехать на огонек. Тем самым, казалось, будет поставлена жирная точка в этом паскудном деле. Тем более что моя основная работа теперь не давала мне покоя и требовала полной самоотдачи. Больше всего меня, например, беспокоило дело о наезде на пешехода Сидорова, погибшего в декабре прошлого года. Мать погибшего, наняв очередного адвоката, добилась возобновления дела. Дело передали мне, а затем разогнали специализированную группу по расследованию ДТП, организованную при областном УВД.
— Уголовное дело должно быть расследовано по месту совершения преступления! — кричал на последнем совещании областной прокурор Малышев. — Поэтому никаких больше групп, оторванных от территории.
Прокурор Пеньков сидел в президиуме и косился в мою сторону.
«Можешь хоть сто лет пялиться, — мысленно беседовал я с оппонентом. — Всё равно ты родня Коньковым, а этим всё сказано!»
В следующий выходной с утра я снова взял дядину машину и тронулся в сторону Лысой горы, мысленно смеясь над собой. Какой может быть Паша, когда его давно нет?! Ничего нет, кроме слепой ревности и скрежета зубов. Мишку предали, и с этим ничего не поделаешь. Такова жизнь. Люська дослужится до высоких чинов и спокойно уйдет на пенсию. Будет рассказывать подчиненным сотрудницам, какой она была верной спутницей мужу. Кто ей в этом помешает? Никто. Выйдет из декретного отпуска через годик — и снова будет сидеть на коне.
Я повернул сначала направо, в сторону речного порта, а затем — влево, в сторону заваленного снегом коттеджа. Дорога была недавно очищена, и ехать было не в тягость. Переключившись на первую передачу, я двигался потихоньку вдоль забора с коваными завитушками. Сегодняшний день, как и прочие, не сулил удачи.
Прибавив газу, я едва не проскочил мимо ворот, и лишь что-то непонятное остановило меня. Возможно, лыжня, ведущая из-под ворот.
Зима… Лыжня… Обычное людское занятие…
«Но он никогда не любил лыжи! — торопливо и радостно ворохнулось во мне. — Потому что Гоша и лыжи — это же бред сивой кобылы… Только Паша был способен стрелять и кататься…»
Собака сидела у меня в машине. Оставалась недослушанной малая часть записи, сделанной с ее помощью. И я решил дослушать ее здесь, сидя в машине, чего бы это мне не стоило. Вначале был всё тот же монотонный шорох, прерываемый собачьими вздохами и скулением.
Потом скрипнула дверь, и двое заговорили, переливая из пустого в порожнее. Голубки явно бултыхались в кровати.
— Прости меня, Люся. Можешь называть меня снова Пашей — я не обижусь.
— О чем ты? Ах, да… Хорошо, Паша. Тем более что так оно и есть.
— При людях не назови только — иначе кирдык мне придет, моя милая. Гошку припишут, и пойду я тогда по шпалам.
Кровать гремела. Собака в предродовых муках временами слабо скулила.
— Кому он нужен со своим диагнозом, — бормотала Люська.
— Зато как он нас выручил! До конца! Пойдешь, говорю, вместо меня, под Пашу, — он и пошел. Даже на заборе сыграть сумел… На пулю вот только нарвался…
— Молодец, Георгий. Вечная ему наша память и благодарность от всех наших потомков.
— Но что бы мы делали, если бы не Пенёк?
— Без прокурора мы никуда, потому что Мосягин, кажись, до сих пор копает под нас, успокоиться не может никак…
Это говорил человек, которого я раньше любил. Люська Орлова. Только биатлонист Паша был способен бегать на лыжах и стрелять.
Запись на этом закончилась, поскольку закончилась ёмкость диктофона. Не обманул разработчик — ровно на двенадцать часов было рассчитано устройство.
Достав телефон из внутреннего кармана куртки, я набрал номер Блоцкого.
— Хочешь раскрыть крупное преступление? — спросил я у него и попал в точку, потому что только это могло помочь бедному оперу получить очередное звание. Вкратце я поведал об увиденном и услышанном.
— Выезжаю, жди, — сказал Блоцкий и отключился.
Через полчаса за поворотом я увидел такси с желтым набалдашником на крыше. Подъехав ко мне, машина остановилась, из такси вышел Блоцкий и пересел ко мне. Такси развернулось и отбыло.
Первый снег. Он как выпал, так и растаял. В одну ночь. И вокруг вновь всё сделалось темным. В тот день ничего у нас не вышло, как не вышло и в другие дни. Но мы продолжали наблюдение за коттеджем.
Мы оба дремали в машине. Осенние ночи темные, беспросветные. Дядя Орлов машину свою не дал — погибший хотя и зять, но дочь, какая бы ни была, дороже. Поэтому я снова выпросил машину у дяди — драть среди сучьев.
— Будь я женат, не сидел бы в машине, — бормотал Блоцкий. — Но свадьба уж скоро, не до лежаний будет в кустах…
