— Ко мне, — произнес я снова, орудуя колбасой, словно волшебной палочкой. — Хочешь?
Треск разламываемой колбасы, свел собаку с ума. Казалось, она кивнула. Потом разинула пасть, высунула язык и часто задышала, глядя по сторонам.
Бросок колбасы слегка ее напугал. Она дернулась, но поймала кусок на лету. Пара— тройка жевков, и колбасы не стало. Собачьи глаза вновь уставились в сторону корзины.
Я присел на колени и, вынув остатки колбасы, вновь позвал к себе собаку. И та не выдержала. Сделала шаг, другой, а потом и вовсе подошла, осторожно нюхая воздух.
— Тузик, — произнес я, разламывая пахучее копченое мясо и протягивая. — Кушай…
Собака почему-то оглянулась, потом приблизилась и с достоинством, тихо, взяла у меня из рук пищу. Вслед за тем еще раз, и еще, пока в руках у меня ничего не осталось. Потом она улеглась подле меня на хвою, положив морду на передние лапы, и безмятежно вздохнула.
Она лежала, временами бросая взгляд в мою сторону и вновь отводя. И было в этом взгляде теперь лишь одно доверие.
«Истина где-то рядом, — все так же вертелось у меня в мозгу. — Надо бы только успеть до зимы…»
Я сидел теперь на хвое, прижавшись спиной к шершавой сосне и вытянув ноги.
— Тузик! — вновь произнес я, и собака послушно вскинула голову. — Ведь правда же, что истина рядом?
Собака вдруг поднялась, подошла ко мне, лизнула руку и снова часто задышала, оглядываясь назад. На шее, среди толстого слоя нечесаной шерсти, темнел ошейник. Наверняка он сдавливал собачье горло, но проверять этот факт я пока не решался.
Назавтра мы снова встретились. Это была явная помесь кавказца с сенбернаром. Собака валялась в хвое, задрав лапы от удовольствия, а я почесывал у нее возле ушей.
На этот раз ошейник был у меня под рукой. Он свободно висел на шее и не мешал собаке дышать — под ним оставалось пространство толщиной в ладонь. И тут меня осенило. Ошейник! Собака бывает в доме!
На третий день нашего знакомства я снял с собаки ошейник, прикрепил прозрачным скотчем крохотный диктофон и снова надел. При этом диктофон оставался внутри, так что снаружи ничего не было видно. Оставалось надеяться, что устройство соответствует паспорту, согласно которому диктофон являлся чутким устройством, способным записывать даже шорохи. Кроме того, изготовитель клятвенно обещал, что запись возможна в течение двенадцати часов.
Пес не хотел уходить и фыркал, вяло катаясь по земле и выставляя напоказ свой внушительный живот — собака была сукой и явно на сносях.
На следующий день я купил цыпленка табака и отправился на свидание, однако собаки не оказалось. Вечером она тоже ко мне не пришла, и я уже потерял всю надежду, впиваясь глазами в наступающие сумерки.
Вероятно, диктофон давно обнаружили, и следовало делать отсюда ноги. Подняв с пола корзину, я осмотрел место своего пребывания, шагнул к дороге и тут услышал позади чьё-то пыхтение. Кто-то лез ко мне сквозь кусты напролом.
Блестя в полумраке влажными глазами и дыша через нос, собака тащила в зубах что-то темное. Подойдя ко мне, она опустила к ногам свою ношу, и та вдруг зашевелилась и жалобно пискнула. Щенок. Вероятно, это было всё, что осталось от ее потомства. С остальными щенятами наверняка разделалась Люська с Гошкой.
— Зачем ты его принесла? Ты не любишь ни Люську, ни Гошку?
Собака, присев, злобно тявкнула и отскочила в сторону. Крохотный комок бултыхался возле моих ног.
— Ты хочешь, чтобы я его взял?
Собака приблизилась и стала облизывать щенка. Затем она легла рядом с ним, блестя глазами то в его, то в мою сторону. Я достал из корзины цыпленка, отломил половину и бросил собаке, но та, молча, отвернулась. В сумерках блеснул влажный ошейник.
Я подошел к собаке, заговорил с ней. Потом осторожно снял с нее ошейник, включил диктофон и принялся слушать, но, кроме непонятного шороха, ничего пока что не услышал. Потом раздался собачий визг, и все пропало.
Устройство не имело перемотки, поэтому нужно было слушать лишь все подряд. Через час я устал и выключил бандуру. Потом я снова включил устройство. Шороха не было, зато слышались песьи шаги по паркету. Затем раздались голоса.
— Да, Паша, — сказала вдруг Люська.
— Я не Паша, я Гоша, неужели опять забыла?! — ощетинился близнец. Это был именно его голос.
— Да ладно тебе, Пауль. Здесь же нет никого, кроме этой сучки…
Услышанное покоробило меня до глубины души.
— У нее есть имя, слышишь? Её зовут Герта.
Близнец еще что говорил, но я его почти что теперь не слушал. Пауль? С немецкого — значит, Павел? И если здесь Паша, то где сейчас Гоша?
— Паша, я тебя люблю.
— Герта, порви эту дуру на части…
— Испугался? Да? Пошутила я, дурак! — рассмеялась Люська. — Прости меня, Гоша…
И снова смех. Задиристый, непонятный Люськин смех. Словно под кожу лезет, не спросясь…
