Дуня бродила по лесу уже больше часа. Она вышла из дома до рассвета и в темноте сбилась с пути. Собиралась гроза, воздух был густой и горячий, как зимняя похлебка. Вот-вот разразится ливень. Иногда ей казалось, что она чувствует на лице единичные капли. Ей следовало поспешить, чтобы успеть спрятаться. Ее будут искать первые несколько дней. Дядька, скорей всего, отправит на поиски нескольких деревенских мужиков, которые проедутся на телегах вдоль тракта по направлению в город. Потом забудут. В дом тетки путь ей будет заказан. Землю свою она не вернет, но Дуня сама для себя решила, что лучше умереть, чем терпеть такое к себе отношение.
Ей требовалось хорошее место, чтобы схорониться. Голода она пока не ощущала. Перед тем как уйти, украла из кладовки буханку хлеба и колечко колбасы, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытала. Она столько лет отказывала себе во всем. Не обеднеют от одного куска пальцовки. Если будет совсем плохо, то она хотя бы наестся вдоволь и бросится в реку. Ни поймать себя, ни выдать замуж, ни заставить жить по чьей-то указке она не позволит. Родительская земля ее не интересовала. Ей хотелось только освободиться. Пока она не придумала ничего лучше, чем спрятаться в старом сарае, бывшем доме ее родителей, на поле Залусских. Но она не знала, как добраться туда через пущу. Дуня шла быстрым шагом под падающими все чаще каплями дождя, зная, что если промокнет, то замерзнет и долго в лесу не протянет.
Она вышла на поляну, от которой вели в разные стороны три тропинки. Какое-то время Дуня стояла на распутье, не решаясь сделать выбор. Она закрыла глаза и решила отдаться в руки судьбы. Ноги сами повели ее. Пройдя несколько шагов, она споткнулась о корягу и чуть не упала. Открыла глаза. Дождь лил уже как из ведра. Девушка шла, кутаясь в платок, и вдруг увидела вдали хату. В одном из окон тлел огонек масляной лампы. Дуня обрадовалась, хоть и не представляла, кто может тут жить. Недолго сомневаясь, она подбежала к дому и постучалась. Дверь, висящая на одной петле, зловеще заскрипела. Никто не ответил. Тогда Дуня решительно толкнула ее. Внутри, у огня, сидела старуха в лохмотьях и что-то мешала в небольшом котле. Вокруг было грязно, пахло старостью и нищетой, но на почетном месте были расставлены православные иконы. Рушник на иконе Богоматери был белоснежный и накрахмаленный. Это подсказало Дуне, что бояться нечего.
— Слава Господу Иисусу Христу, — поприветствовала она хозяйку.
— Во веки веков, — ответила женщина.
Она подняла голову, обвязанную старым шерстяным платком. Схватилась за поясницу, ойкнула и вернулась в прежнюю позу, на корточки. Дуня подбежала, чтобы помочь старушке встать. Та была болезненно тощей.
— Бабушка, вам нужно прилечь! — Дуня подвела хозяйку к металлической кровати, на которой возвышалась давно не стиранная перина без пододеяльника.
— Я травок хотела наварить, — сказала старушка «по-своему» и замолчала, судорожно хватая воздух. — И не доварила. Сил совсем нет.
Дуня бросила свой мешок у двери и встала у очага. Она закончила кипятить отвар, процедила его и дала старушке. Та сделала глоток, обжигая губы.
— Себе я не смогла помочь, тебе тоже не смогу, — вздохнула женщина. — Мое время пришло. Корова у меня отелилась, но теленок мертвый. Второго Красуля родить не смогла. Надо убить ее, чтобы не мучалась. Пусть бы Бог забрал вот так и меня, ибо я уже ни на что не гожусь.
Дуня дотронулась до лба старушки. У женщины был жар. Вокруг носа свежие, едва подсохшие раны. Дуня подбежала к своему мешку, достала кусок хлеба, колбасу и стала кормить старушку, как ребенка, по кусочку. Потом накрыла ее периной до самого подбородка, произнесла короткую молитву. Шепот успокоил бабушку, она закрыла глаза, на ее лицо вернулась благодать.
— Пусть тебя Бог благословит, — шепнула женщина. — Если я умру, напиши на моей могиле Нина. Этого достаточно.
Дуня кивнула, а потом, сама не зная почему, наклонилась и прижалась к сухим плечам старушки. Пока они вот так лежали, обнявшись, Дуня снова ощутила присутствие матери. Ей казалось, что дух Катажины стоит у нее за спиной. Она была все такой же молодой, беременной и в зимней одежде. Такой, как ее запомнила шестилетняя Дуня. Она представила себе, что Катажина, улыбаясь, кладет ладонь на ее лоб и говорит: «Все хорошо». Очень давно, возможно, со дня смерти матери, Дуня не чувствовала себя настолько на своем месте. Это продолжалось недолго. Обернувшись, Дуня увидела, что в избе никого нет. Только бурый кот прошмыгнул между старых кастрюль на печке. Старушка уснула. Дыхание ее было спокойным и размеренным. Дуня, отходя от кровати, сказала, скорее, себе, чем ей:
— Я пойду к Красуле. Ты лежи, бабушка.
Выйдя за порог, в дверях она увидела небритого мужчину в ватнике. На голове помятая шапка, в зубах тлеющая сигарета без фильтра. Он промок едва ли не насквозь, с козырька шапки капала вода.
— Вот ты где, — сказал Артемий, ее несостоявшийся муж.
