Они выехали из городка и проскочили через несколько маленьких деревушек. Постепенно построек становилось все меньше. Наконец по обеим сторонам дороги по самый горизонт растянулись зеленые луга. Справа симметрию картины нарушало раскидистое дерево, почти совсем без листьев. Саша тут же прилипла к окну. Тосканские кипарисы на его фоне имели бы очень бледный вид, хотя пропиарены они куда лучше, чем поля под Хайнувкой, о которых мало кто в мире слышал.
— Озимые. — Кристина кивнула на нереально сочную траву, растянувшуюся по всей поверхности до самого горизонта. Даже в это время она очаровывала интенсивным цветом надежды. — А деревня, там далеко, видны крыши только нескольких домов, называется Море. Ты уже, наверное, догадываешься почему?
Она многозначительно подмигнула Саше. И снова, наклонившись, протянула руку.
— Там, где стоит то дерево, когда-то была деревня. Она исчезла с лица земли сразу после войны. Перед первой войной там был фольварк братьев Залусских. Деревня тоже так называлась.
— Поэтому в больнице ты спрашивала, нет ли у меня здесь родственников?
— Я не знаю никого из местных, носящих эту фамилию. Никого из ныне живущих. Говорят, что тогда перебили всю деревню. Не исключено, что, если кто-то и выжил, то сменил фамилию хотя бы на Лопата. Такие это были времена.
— Почему сожгли эту деревню?
— Ее сожгли польские солдаты, потому что в ней жили православные. В те времена это идентифицировали с белорусской национальностью. Бурый, их командир, а ныне национальный герой, один из проклятых солдат, ненавидел кацапов. Отступая после неудачного нападения на эшелон Красной армии в Хайнувке, он жег по дороге белорусские деревни одну за другой. Он обвинял всех этих людей в том, что кто-то донес ГБ и армии о планах польских партизан. Там дальше, в лесочке, есть братская могила. В землянке, рядом с деревней Пухалы, найдены кости нескольких десятков человек, возниц, которых сначала заставили транспортировать награбленное, а потом жестоко убили. Они лежали там больше пятидесяти лет! Местные ходили туда молиться. Поп дважды в году освящал их могилы, но никто и словом об этом не обмолвился властям до девяносто пятого года. До сих пор идентифицировано только тринадцать человек. Люди говорили, что у возниц не было документов. Их только несколько лет назад эксгумировали и перенесли на военное кладбище в Вельске. То, на котором мы сейчас будем.
Саша задумалась.
— Вряд ли у меня есть здесь корни, — произнесла она через какое-то время. — Отец был из Гданьска, а мама из-под Люблина, или даже Голембя.
— Ты не поверишь, откуда родом здешние люди. И с западных земель, из Вильнюса, с Украины; довольно много французов, немцев, в основном, еврейского происхождения. Сейчас вся эта кровь перемешалась, и все стали свои.
— Потому что здесь похоронены предки?
— Именно.
— А Бондарук? Кем были его предки? Белорусы? Ведь такой страны не было.
Романовская немного подумала.
— Люди говорят, что его отец был поляком. Ходил в костел, так же как мать Петра, хотя ее бабка была православной. Я не очень хорошо помню подробности, но Сташек был одним из уцелевших в погромах. Он выжил, так же как Дуня Ожеховская и старый Нестерук. Эти точно православные. Я часто видела их в церкви. Насчет остальных не знаю. Сейчас уже непросто в этом разобраться. Фамилии принимались, менялись, переделывались. Многие выбирали меньшее зло, вступали в партию, соглашались на условия, которые им тогда предлагались, чтобы иметь работу, получить государственную квартиру. Просто выжить.
— Каким чудом Бондарук стал белорусом и имеет ли это значение для здешних, раз все так или иначе гнездятся в одной культуре?
— Имеет, и очень большое. Ты даже не представляешь, как много антагонизмов с этим связано. Мы тут наблюдаем настоящий террор со стороны польских националистов. Были серьезные проблемы со скинхедами. Они борются за свое, словно завтра должна наступить польско-русская война.
— Я видела свастики на стенах и надписи на кириллице «Резать ляхов».
Они доехали до развилки. На указателях виднелись надписи на двух языках. Некоторые из них были замазаны.
— Орловская гмина первой ввела белорусские названия. Польские националисты регулярно их закрашивают. Каждый год в годовщину погрома православных деревень в Вольку Выгоновскую, Зани или Клещель приезжают журналисты, чтобы поговорить на тему давних событий. В этом году телевизионщиков опередили скинхеды. Они появлялись у старожилов и просто прогуливались по улицам с палками в руках. И больше ничего. Когда на следующий день приехало телевидение, ни один из помнящих погром не пожелал высказаться для репортажа.
— Предупреждение?
