— Бросьте расшаркивания, — прервал графа Годунов. — Скажите мне лучше, разве вы обладаете достаточными полномочиями, чтобы игнорировать древние рескрипты?
— Хотелось бы немного конкретики, Ваше Императорское Величество.
— Будет вам конкретика, Матвей Платонович. Присаживайтесь.
Алексей Романович Годунов был мужчиной в самом рассвете сил — около пятидесяти лет, но выглядел он гораздо моложе. Ни единого седого волоска и минимум морщин. Лицо вытянутое, светлое и чистое, с аккуратно подстриженной недельной щетиной, но без присущих дворянам залихватских усов. Глаза большие, выразительные с крупными карими зрачками. Картину портил только нос, чрезмерно вытянутый и тонкий, отчего расположение рта казалось слишком низким относительно лица. В кругах недоброжелателей император получил меткое прозвище — Конь.
Облачен Годунов был привычно — в темно-синий мундир полковника Московской Гвардии Одарённых, который, кажется, не снимал никогда. Мало кто в империи мог похвастаться, что воочию лицезрел государя в гражданской одежде. Казалось бы, в его гардеробе её попросту нет. И граф Иванцев не был исключением. За восемнадцать лет службы он действительно не мог припомнить подобного, хотя раз в месяц точно был зван на приёмы в государевы палаты.
— Итак, — продолжил Годунов, дождавшись, когда усядется главноуправляющий Службой Пресечения, — до моего внимания дошли сведения, что в империи завёлся неприлично сильный водник. Утверждаете сие?
— Истинно так, государь, — кивнул граф.
— И вы всячески потворствуете и благодетельствуете оному? Утверждаете сие?
— Утверждаю, государь.
— Тогда повторю недавний вопрос: разве вы обладаете полномочиями игнорировать древние рескрипты?
— Всецело полагался на обстоятельства, государь, — Иванцев начал оправдательную речь, которую готовил уже не один месяц. Граф прекрасно осознавал, что этого разговора избежать было невозможно, и готовился к нему со всевозможным тщанием.
— Просветите же, дражайший мой, — Годунов демонстративно откинулся на спинку кресла, уставившись на графа подозрительным прищуром и сжав в полоску и без того тонкие губы.
Иванцев знал этот взгляд. Сразу после оного на половину собеседников надевали кандалы и уводили в неизвестном направлении. И нет, граф не боялся. Род способен постоять за себя, даже если он лишится влиятельного поста, но и для самого императора это ненужный риск. Иванцевы всегда были опорой трона, а именно сейчас, на пороге гражданской войны и с участившимися случаями Выворотов, государь не решится наказать его за своеволие.
Тем не менее, Матвей Платонович, как ему казалось, подготовил железобетонные аргументы, должные всё расставить на свои места, в которых должен был выставить себя исключительно как чиновника, ратующего за благополучие государства и престола.
— Истинно, мальчишка непростой, — начал граф. — Есть в нём толика древнего могущества, вкупе с невероятным восприятием. Осмелился уделить ему внимание только с целью воспитать достойного гражданина и защитника престола. Смею заверить, что мальчишка под моим неусыпным наблюдением…
— И поэтому он у вас шляется невесть где?
— Бесится, государь, ищет себя. Мне ли не знать, у меня двое сыновей его возраста.
— Он в одиночку ушёл в глубь Карантинной Зоны, и уже как неделю о нём ни слуху ни духу.
— Это правда. Но я бы не беспокоился за его судьбу. Отрок не раз показывал удачливость и находчивость в самых сложных ситуациях.
— А я и не беспокоюсь, Матвей Платонович. Беспокоиться надо именно вам. Если он вдруг вернётся из своего путешествия, стало быть, настолько силен, что представляет реальную угрозу государству и лично мне. Когда мальчишка поймёт свою реальную силу, что для него станут наши законы и запреты?
— Осмелюсь не согласиться… — мягко попытался возразить Иванцев.
— Молчать! — рявкнул Годунов. — Я желаю немедленно знать, когда он вновь объявится на людях.
— Если объявится, государь.
— Вы мне это тут бросьте, граф. Ваши интрижки оставьте для прочих дворян. Я хочу знать про мальчишку всё. И будьте добры внимательнейшим образом ознакомиться с секретным рескриптом один-четыре «Эдикта о судьбах сильномогучих». Сдается мне, вы не совсем уловили смысл этого документа.
Сказать, что Иванцев был поражен, — это ничего не сказать. Государь попросту отказался его слушать. Вся заготовленная речь даже не была произнесена. Императору это не было интересно. Ссылаясь на какие-то жутко древние документы, он настаивал на немедленном принятии мер. А меры государя всем были известны — «отсечь» или убить. Так поступали со всеми, кто представлял хоть какую-то угрозу для правителя.
«Ох!» — мысленно вздохнул граф. — «Какой же ты дурак, государь. Думаешь, мальчишке сдался твой трон? А ведь если бы ты взял его под опеку и воспитал в нужном ключе, можно было бы получить могучего союзника в будущем. Настолько могучего, что древние рескрипты с ужасом вспоминают мощь таких. А что наши предки боялись, то стремились немедленно запретить».
