Наконец стемнело, и мы тронулись в путь. Куда, зачем – не знали. Кюннэй сказала, что парень покажет дорогу. Когда мы выезжали, она постучала по стенке машины, сказав владельцу – мужу родственницы: «Слушай внимательно. Нам нужно то, что звучит вот так. И где это взять, ты тоже знаешь». Тот послушал и сказал: «Бас-барабан». По указанной Кюннэй дороге мы доехали до одного дома, где, как оказалось, жил певец, рок-музыкант и автор песен Петр Петров, которого лично знал водитель нашей машины. Бас-барабан он одолжил под предлогом того, что идет срочная запись, потому инструмент и понадобился на ночь глядя.
Дальше путь указывал, как и говорила Кюннэй, наш парень. И всю дорогу он пел иностранные песни – как пояснили мне мои друзья, на итальянском языке. Они спросили у него, откуда он их столько знает. «Не знаю, сами собой выходят», – ответил юноша. Сейчас он заканчивает музыкальный вуз в центре, у него обширный репертуар – и почти все на иностранных языках.
Остановились мы в чистом поле напротив Высшей школы музыки, где нам троим вручили пакеты, наказав собрать весь мусор. После того как мы убрали его в кучу, Кюннэй, что-то бормоча, разложила привезенные с собой оладьи по ходу солнца.
Парень, подстелив под себя одно из покрывал, затянул песню-тойук[6], выбивая ладонями ритм на барабане. Тойук сменяло олонхо[7] – и все это в исполнении городского мальчика с русским воспитанием, который наверняка в глаза не видел ни одного сказителя-олонхосута.
Подруга Кюннэй, усевшись рядом с ним, подыгрывала ему на хомусе, а моя родственница танцевала что-то похожее на танец стерха, и это было так великолепно – залюбуешься, хотя она в жизни ничем таким никогда не занималась.
А Кюннэй вдруг исчезла. Мы перепугались. Вокруг тьма – хоть глаз выколи. Где ее искать? А она, оказывается, забралась на наш микроавтобус и танцует там, едва касаясь ногами крыши. Движения ее напоминали северный танец – будто бросая вверх невидимый аркан, она ловила его и тянула обратно. Вот такой сверхъестественный концерт, поставленный неведомыми силами природы, увидели мы воочию. Кажется, был уже второй час ночи, когда наши исполнители заявили, что сейчас мы должны ехать к одному нашему товарищу, живущему в частном доме. Что было делать? Отправились туда и пробыли там до шести утра, когда эти четверо начали потихоньку приходить в себя. Они были совершенно измотаны и обессилены, но никто из них не помнил того, что происходило с ними на протяжении последних трех суток. Им казалось, что все это время они просидели в какой-то дальней темной комнате, воспринимая творящееся с ними и вокруг них как сон. После этого Кюннэй, проведя над парнем обряд очищения, отпустила его и больше никогда не звала, а девушки еще несколько раз помогали, когда она принималась кого-нибудь лечить. Как я сейчас понимаю, это было самое начало ее пути, когда она впервые вошла в состояние транса, камлая на протяжении трех дней и трех ночей, собрав помощников-кутуруксутов, как повелел ей обычай предков, зов которых она наконец явственно ощутила. И все это выразилось в виде древних напевов олонхо и тойука, звенящей песни хомуса, плавного якутского танца, ритмично-страстной северной пляски и итальянской песни, полной южной неги. Вот так, не объявляя об этом во всеуслышание, Кюннэй начала лечить людей. Свой дар она скрывала, не хотела о нем говорить. «Кому действительно нужно – те сами меня найдут или их ко мне приведут. А если все об этом узнают, набегут с глупыми вопросами: “Когда я замуж выйду?”, “Когда разбогатею?”, “Что меня ждет впереди?”» – смеялась она.
Лечила всегда после полуночи, выключая перед этим все освещение, и заранее предупреждала: «Когда я начну, никаких хождений туда-сюда, заглядываний в двери и расспросов “когда закончите” и “когда следующий сеанс”. Иногда процесс затягивался до шести утра. Как она и говорила, нуждающиеся в помощи люди сами находили ее. Сначала спрашивали у меня, согласится ли Кюннэй их принять. Когда я сообщала дочери об очередном визитере, она отвечала, что скоро назначит ему время, но частенько сразу впадала в транс и выдавала: «Пусть Савелий завтра приходит», – хотя о том, как его зовут, ни она, ни я на тот момент не знали. Всех лечившихся у нее она предупреждала: «О том, что вы были у меня, никому не рассказывайте». «Да твое имя лишний раз и произнести боязно, – признавались они ей. – Мы же понимаем, что ты человек непростой. Большой человек».
Она говорила, что в ней обитают 12 «людей» – десять мужчин и две женщины. Когда они выходили из нее по одному, я говорила с ними, и не только я.
