Как-то вечером Кюннэй должна была провести очередной сеанс, но устала. То ли она сказала об этом вслух, то ли не сказала, а только сразу потеряла сознание. И когда она так лежала, я услышала женский голос – в жизни не слышала такого нежного, напевного, мелодичного голоса, словно легчайший звон хомуса коснулся моего слуха. Этот голос будто пришел из дальней дали, высокой выси: «Самый старший наш, наш тойон-господин, разгневался. “Будет теперь три дня без чувств лежать”, – сказал он. Гневается на то, что она лечить не пошла. Не понимает, что Кюннэй – девочка, ребенок. Мы, остальные, все ее жалеем, да поделать ничего не можем. Его слово – закон. Как он велит, так и будет».
Услышав такие речи, я стала молить их смилостивиться над моим ребенком, простить ее, и моей мольбе вняли – в тот же вечер Кюннэй очнулась… и пошла туда, куда должна была.
А однажды из нее вышел человек средних лет и немало удивил меня своим рассказом: «Нас в ней двенадцать. Жаль девочку, если уж честно. Придет к ней кто – мы начинаем судить-рядить, можем помочь или нет, а если можем, то как. Такие консилиумы, бывает, устраиваем, а иногда и ругаемся, если взгляды на лечение не совпадают. Ей с нами построже надо, для общей пользы».
А про самого младшего из них, пятнадцатилетнего мальчика, жившего ближе других к нашей эпохе – что-то около однотысячного года, – рассказали старшие духи, сам он ни словечка не произнес. Как я узнала, человеческая его жизнь закончилась на том, что его зарыли в землю живьем, предварительно отрезав язык. Когда он выходил из Кюннэй, она всегда принималась рисовать.
Как-то раз она принимала участие в концерте, который состоялся в цирке, и я, глядя на нее, поняла, что она вошла в свое особое состояние прямо во время выступления. Догадалась об этом по движениям ее пальцев – когда она впадала в транс, они у нее становились необычайно гибкими, к тому же я уловила, что одновременно с голосом моей дочери раздаются другие голоса.
Допев песню и покинув сцену, она спросила у меня: «Мама, ты слышала их? Я на середине песни словно “выпала”, не помню, как продолжила. А они, кажется, пели вместе со мной». Ей это не показалось, бэк-вокала тут не предусматривалось, а голоса были, я их слышала. «Неспетые песни мои» на слова и музыку Иннокентия Слепцова явно не оставили духов равнодушными, а в другой раз, когда я дала ей прослушать песню другого автора, которую тот предложил Кюннэй, ее «спутники», выйдя из нее, выразили недовольство: «Это разве песня?»
Я понимаю, что все вышеописанное может вызвать у читателей противоречивые чувства, но что было, то было. Мы, родные и близкие Кюннэй люди, своими глазами это видели, своими ушами слышали.
Исцеляя больных, она пользовалась разными методами – это зависело и от обратившегося к ней человека, и от того, что конкретно его мучило.
Однажды во время сеанса она пропала. Все происходило в частном доме. Тьма-тьмущая, а свет включать она, как всегда, запретила. Внезапно появившись из-под кровати, сообщила, что, вылетев через печную трубу, танцевала в небе с семью стерхами. Потребовав лист бумаги и ручку, нарисовала девушку с крыльями вместо рук. А себя она называла Удаганкой Кыталык, что означает «шаманка-стерх».
Самым тяжелым процессом, по моим наблюдениям, было лечение от алкоголизма. Дух пьянства, накрепко привязавшись к человеку, ни в какую не желает покидать свою жертву.
Визиты таких страдальцев моя дочь предсказывала за день до их прихода к нам: рассказывала, мужчина это или женщина, как он (она) ведет себя во хмелю, даже манеру речи воспроизводила.
Особенно мне запомнился один такой сеанс. Лечила она женщину в якутском балагане – бревенчатой юрте. Велела ей сесть на пол, где лежала подстилка, а сама стала неспешно приближаться к ней. Вдруг из нутра этой женщины вырвался поистине нечеловеческий вопль, от которого у меня волосы встали дыбом, и неведомая сила резко отшвырнула Кюннэй далеко назад. Так дух пьянства пытался воспрепятствовать ей делать то, ради чего она пришла сюда.
В ответ на это моя дочь, вытянувшись до самого потолка, извлекла изо рта исцеляемой нечто, которое тут же проглотила. Живот ее раздулся, как шар. Потом она велела развести огонь в камельке и отправила все проглоченное в разгоревшееся пламя, которое при этом взметнулось чуть ли не под самую крышу. Все присутствующие при виде этого зрелища изрядно оробели.
Несколько раз мы видели, как она голыми руками брала пылающие угли и играючи жевала их. На руках после этого никаких следов не оставалось.
На лечение она приглашала людей исключительно по ночам. Сначала около часа беседовала с ними, чтобы снять напряжение, старалась успокоить, рассмешить, а когда человек, освоившись, расслаблялся, говорила: «Мои люди уже здесь, начинаем».
