Как только мы вернулись из Крыма, позвонил напуганный отец: «Мать совсем плоха! Сознание теряет! Фельдшер пришел, да что он сделает… Скажи Кюннэй, только она и может спасти!» Это было около одиннадцати утра. «Бабушка твоя умирает», – сказала я дочке и услышала: «Я сейчас закроюсь в своей комнате, и что бы ты ни услышала – не открывай дверь. Ни в коем случае не открывай! Иди на кухню и начинай печь оладьи». Стоя у плиты, я прислушивалась к доносившимся из дочкиной комнаты звукам: раздается то треск ее спины, то речь на непонятном языке, то становится тихо-тихо…
Лишь после пяти вечера Кюннэй обессиленно позвала: «Мама». Вбежав, я увидела, как моя девочка с белым как мел лицом лежит на кровати, не в силах встать. «Я бабушку с того света вернула, – проговорила она. – Еле-еле вырвала и назад привела». Тут же раздался телефонный звонок: отец сказал, что мать пришла в себя, и мы с Кюннэй, крепко обнявшись, заплакали. Бабушка ненадолго пережила свою внучку. О том, какой срок ей отмерен, мне через своего помощника-кутуруксута сообщила Кюннэй: «Мама, бабушка скоро придет ко мне. День и час ухода изменить нельзя, с этим ничего не поделаешь. Меньше полугода осталось. Каждый день созванивайся с ней, а когда настанет час, запиши мой билайновский номер и положи ей в карман». Так и случилось – матери не стало 11 мая. Два дня она не дожила до дня рождения своих внучек.
Мы с Туйаарой, выехав накануне, успели застать ее в живых – приехали в полдень, и, едва увидев меня, она прошептала: «Детка моя уже здесь. Кюннэй здесь. Стоит в изголовье. Я к ней пойду, к пташечке моей». Той же ночью она умерла у меня на руках. Так в один год я лишилась самых своих дорогих, родных и любимых людей.
В августе 2015 года мы с Кюннэй поехали к моим родственникам в село Хоро. Самая старшая, она была у моих родителей первой и любимой внучкой. Все их разговоры были только о ней. И вот однажды днем я услышала, как она чужим голосом говорит по-якутски: «Что-то мне утятины захотелось».
А мой отец – удачливый охотник, и даже имя у него говорящее – Лев, царь зверей. К каждому нашему приезду он загодя запасал добытых уток – ощипывал, опаливал, и, услышав эту просьбу, сварил сразу двух и подал на стол.
На самом деле Кюннэй, городской ребенок, утиное мясо не жаловала, но тут, благодарно улыбнувшись, унесла угощение в свою комнату и закрыла дверь. Вскоре оттуда понеслись громкие звуки – она с большим аппетитом принялась есть. А когда она вышла, на тарелке лежали только косточки. Протягивая ее деду, она сказала по-якутски мужским голосом: «Как давно я уток не ел – соскучился!» Отец лишь улыбнулся: «Чисто же они едят». Входя в транс, она и мне говорила: «Свари побольше мяса и оставь на столе». Наготовив с вечера, утром я находила старательно обглоданные кости. Время от времени Кюннэй наказывала мне напечь оладий, и в обязательном порядке – если предстояло разобраться с каким-нибудь серьезным случаем. Не зря у наших предков появился этот обычай, переживший века…
Как-то раз весной мы отправились погостить к родственнице, которая жила в частном доме. Встретил нас дразнящий запах свежеиспеченных оладий. А Кюннэй вдруг стала смотреть в сторону печки – духовки на ножках, да с такой жалостью, потом взяла три оладьи, положила на тарелку и поставила под духовку, а тете своей сказала: «Дух-хранитель вашего дома совсем оголодал, с такой тоской глядит из-под печки. Не забывай его кормить».
Она всегда говорила: «Про домашних духов-хранителей всегда надо помнить. Дом не должен долго пустовать – им от этого плохо. Если уезжаете надолго – оставляйте на столе конфеты, печенье. Все семейные праздники старайтесь отмечать дома». Однажды, когда мы отдыхали в деревне, мой отец покормил огонь хлебом с маслом, а Кюннэй ему сказала: «Дедушка, вон же сливки на столе! Он сливок хочет, а не масла. Сейчас намажу на хлеб, а ты дай ему снова». Дед даже растерялся немножко: «Да привык как-то маслом кормить, вот и не подумал». А огонь, угостившись сливками, и вправду разгорелся ярче и заплясал в печке веселее.
