Кюннэй всегда предупреждала, чтобы не забывали кормить землю, воду, огонь, духов местности. «И благодарить не забывайте – всюду есть глаза и всюду уши», – говорила она. Отправляясь на очередной сеанс, попросила приготовить кумыс и мюсэ – бедренную кость с мясом в верхней части. Как раз был ысыах. Но по правде сказать, этих настоящих якутских яств она и не знала, а слово «мюсэ» вряд ли слышала хоть раз. В состоянии транса она все попробовала – мясо съела, а белопенный напиток лишь пригубила, недовольно сказав чужим голосом: «Это разве кумыс?» Иногда просила нарезать мерзлого мяса: «Вдруг моим “людям” захочется».
В остальном она была совершенно обычным ребенком – веселая, озорная. Мы с ней были как подружки. Неразлучные подружки… В день, когда ей исполнилось восемнадцать, она сказала: «Свой день рождения я хочу отметить с тобой – только ты и я». И добавила: «Мне очень тебя жалко». Я ей на это ответила: «Восемнадцатилетие будешь отмечать со мной, а другие дни рождения – с друзьями, без меня. Ты же вырастешь!» Откуда мне тогда было знать, что я в тот же год потеряю свою пташечку… А она будто чуяла это – всегда говорила: «Мне вечно будет восемнадцать!» Да, она знала, что уйдет рано, и не раз предупреждала об этом, несмотря на все мои мольбы и запреты. «Меня все равно заберут, я здесь ненадолго. Поэтому мне нужно помогать людям, как можно больше помогать», – слышала я от своего ребенка. «Когда я уйду, не плачь, а то придется мне лежать в луже из твоих слез. Я буду сверху присматривать за вами и оберегать.
Надгробие сделай из дерева, каменное давит, не надо. На прощании не включайте траурную музыку, пусть будут мои песни. Платье хочу, как у принцессы, – красивое, белое. Поминки проведете не дома, обязательно в ресторане, а ты проконтролируй, чтобы все мои друзья туда пришли, а то на молодых никто внимания не обращает, не приглашают, не зовут – забывают, как будто их и нет.
Если у тех, кто у меня лечился, возникнут какие-то неразрешимые проблемы, пусть придут на мою могилу, попросят помочь. Посмотрю, что можно будет сделать…»
Я постаралась все выполнить в точности так, как она хотела.
Свою сестру Туйаару она называла своим астральным близнецом, говорила, что сама привела ее в этот мир. Когда я носила ее, Кюннэй разговаривала с Тууйей. Положит пульт от телевизора мне на живот и говорит: «Если слышишь, дай знать». Тууйа тут же шевельнется, и пульт, конечно, падает на пол, а Кюннэй радуется: «Мама, видишь, она со мной играет!» Перед самым ее рождением она весьма толково рассудила: «Мы сами будем называть ее Тууйей, а для всех остальных она будет Туйаарой, а то Тууйа – слишком короткое имя».
Свою младшую сестру Кюннэй очень любила, болела за нее, переживала – особенно когда Тууйа уезжала на соревнования. Перед самым своим уходом она вдруг спросила: «Мама, представь, что у нас с Тууйей жизнь одного человека, поделенная на двоих. И надо выбрать, кому подарить жизнь – Тууйе или мне? Кого бы ты выбрала и кому подарила жизнь?» Меньше всего ожидавшая подобного вопроса, я не нашлась с ответом, да и не смогла бы я выбрать одну из двух. Но дочь, как выяснилось, и не ждала его от меня, сказав, прежде чем я успела хотя бы открыть рот: «Я свою жизнь отдала бы Туйаарке, она маленькая и жизни не повидала». Я ей начала тогда объяснять, что такие вопросы задавать нельзя, неправильно это. Да и «люди» ее, выходя, интересовались на чистейшем якутском: «Как там Туйаара, деточка наша? Когда приедет?» На словах «деточка Туйаара» у них даже голоса смягчались. Но в самом начале они набрасывались на нее, как разъяренный бык на красную тряпку. Поэтому бедная Тууйа, замечая у Кюннэй признаки надвигающегося транса, спешила забиться в укромное место, пусть даже и в туалет. В день похорон Туйаара, крепко прижавшись ко мне, вытащила свой телефон: «Кюннэй живая, смотри – она меня в директе лайкнула!» И правда, Тууйе от сестры пришел лайк, на который она ответила ответным лайком, и там стоял значок «просмотрено». Туйаара, словно боясь, что я не поверю, сказала: «Я ей еще отправлю!» – и опять появилось «просмотрено», и снова пришел лайк. «Видишь, видишь? Она есть, она живая!» На могилу сестры Туйаара согласилась поехать лишь на третий год, до этого – ни в какую, но я и не настаивала. Она отказывалась принять то, что Кюннэй нет. Кюннэй для нее была жива. «Мне кажется, что она просто уехала куда-то – учиться или жить», – говорит Тууйа.
Но когда мы вместе приехали на ее могилу, из глаз Джёсёгея побежали слезы – чистые, как родниковая вода. Это Кюннэй дала понять, что рада видеть сестру.
