Внезапно Кюннэй произнесла чужим голосом: «Я иду на бой. Никому в эту комнату не входить. Какой бы шум и крик ни поднялся – не входить! Войдете – я проиграю», – и заперлась в зале. Мы остались на кухне. И понеслось – грохот, треск, тяжелые удары о стену, утробное урчание, а иногда – полная тишина. Несколько часов томительного ожидания… Девушка-кутуруксут сидит с нами – глаза застыли, не моргнет ни разу, а тело танцует, двигается – будто бросает веревку, а потом тянет ее обратно. Мы молча на нее смотрим, она нас не видит.
Наконец Кюннэй вышла к нам – совершенно измочаленная, обессиленная. В ту же минуту ее кутуруксут пришла в себя. С кем она билась, чье нападение отразила – так и не сказала. Сказала только, что одолела противника. Или противников? Кто знает…
Летом 2014 года Кюннэй съездила на гастроли в Намцы, а вернувшись, рассказала, что один из их компании зачем-то забрался в заброшенный етёх[8], и там в него вселилась чья-то душа. Потом она уснула, а когда проснулась, ее ватсап был переполнен сообщениями об этом парне. В них говорилось, что он до сих пор сам не свой и нужна ее помощь. Приезжаем – парень сидит на диване, рядом один человек обмахивает его дэйбииром (махалка из конского волоса, чтобы отгонять комаров), а другой играет на хомусе. Приглядевшись, я увидела, что на макушке у него еще один дэйбиир. Парня этого я хорошо знала, а вот он меня, судя по всему, не узнал. Когда я села рядом с ним на диван, он заговорил по-якутски другим голосом – голосом человека средних лет: «Я к Кюннэй пришел. Со вчерашнего дня жду, стою в очереди, истомился совсем. Зато получилось!
У этого вашего парня темя открытое, легко проникнуть, вот я и воспользовался. Да если бы только я! Поэтому и прикрылся дэйбииром – хорошая, оказывается, защита. И эти двое, спасибо им, помогли, отогнали злые силы.
Как хорошо, когда хомус слышишь! А у парня этого не только темечко открыто, он еще и ногами мается, да и внутренние органы не в порядке – явно ест и пьет что попало. Кока-колу ему вообще нельзя. Мне 45 лет было, в городе жил, жена, детей трое. Поехал с друзьями на уток поохотиться, так эти “друзья” меня и застрелили, а потом самого же виноватым выставили. Все из-за водки – из-за нее, проклятой! Вот молодежи бы совсем от этой отравы отказаться.
Не знаю, сколько времени я тут промаялся, но думаю, что долго. Хватит. К матери хочу уйти. Кюннэй мне поможет, я знаю. Не могу больше тут неприкаянным скитаться, хочу к матери…» Мне стало страшно, но я все же спросила, откуда он узнал о моей дочери. «Мы все о ней знаем, слышим», – был ответ.
Кюннэй подошла к дивану, я с него встала, а она, уложив парня на спину, принялась что-то бормотать, надавив на живот, на грудь, пока изо рта у него не показался голубой дымок – показался и тут же улетел.
Сразу после этого парень очнулся, а что с ним произошло – не помнил.
Мы успокоились было, но вдруг в нем опять произошла перемена: перед нами опять был совершенно другой человек – злой, даже лютый, мы сразу это ощутили. Пришлось крепко-накрепко связать парня. Злыдень изъявил желание стать 13-м «человеком» Кюннэй. Она в ответ на это рассмеялась: «Почему я должна тебя брать?» Тот сначала упрашивал, настаивал, а потом впал в ярость, и Кюннэй сделала так, чтобы его не стало. А с парнем тем все в порядке, воспоминания его вы найдете в этой книге.
Летом того же года к Кюннэй пришла за помощью русская женщина, которую насторожило резкое, ничем не объяснимое ухудшение здоровья. Врачи не смогли установить диагноз, а она с каждым днем слабела, хирела…
Кюннэй, войдя в транс, показала в лицах разговор двух женщин: одна занималась колдовством, другая обратилась к ней, чтобы навести порчу. Пациентка Кюннэй по описанию узнала обеих. То, что я услышала потом, не укладывалось у меня в голове: эту женщину угостили вином, подмешав в него мертвую воду. Тогда я впервые узнала, что это такое: вода, которой обмывали покойника. На что только не пойдет человек, чтобы причинить вред ближнему своему…
Кюннэй тогда сказала мне, что такое даром не проходит – творящего зло непременно настигнет расплата.
