Теперь я имел возможность наблюдать за ним всегда. Сначала все было довольно мирно, и я не особенно напрягался, разглядывая ломаную синюю линию, — Джун почти безвылазно торчал на своем кладбище. Выходил в город по вечерам, надолго нигде не задерживался. Я было насторожился, заметив, что он зачастил в один и тот же дом, но быстро разобрался, что выбирается он в банк. Хорошо, что это отделение стояло особняком на площади, а не было расположено на первом этаже жилого дома. Да и Джун в основном там надолго не оставался, минут десять-пятнадцать и отправлялся обратно, по пути заскакивая в небольшой продуктовый магазинчик на отшибе — все правильно, есть-то надо.
Какое-то время я ломал голову, зачем так часто ходить в банк, но Джун сам обмолвился, что расчет у них каждый вечер и что деньги в их гадюшнике лучше не хранить.
Мы встречались два раза в неделю, но мне и этого было чертовски мало. Я ломал голову над тем, как уговорить его переехать ко мне, но мечта казалась недостижимой — Джун не собирался ничего менять и намеков упорно не понимал. Я был готов возить его каждый день на проклятое кладбище и забирать обратно, даже отдал бы половину зарплаты, но он был непреклонен, упорно избегая любых разговоров на скользкую тему. Такое упрямство настораживало, поднимало из глубин души горечь близкого расставания и вселяло неуверенность в завтрашнем дне. Умом я понимал, что наши отношения не вечны, что связывает нас обычная похоть, что разрыв отношений неизбежен… Да были ли у нас отношения? От трех тысяч он не отказался ни разу.
Я пытался вести обычную жизнь. Фитнесс по вторникам, пиво с друзьями в пятницу, но попытка возродить привычный ритм оказалась слишком натужной. Тренажерка не радовала, с друзьями было скучно, а дома невыносимо тоскливо. На работе я немного отвлекался, окунаясь с головой в новые проекты, меня даже повысили, что не принесло ожидаемой радости — внутри все замирало в предчувствии чего-то нехорошего.
Коллеги смотрели сочувственно, особенно сердобольные принимались утешать — как же, какая-то стерва разбила сердце Егору Филимонову. Приходилось сбегать к Жорику, тот насмешливо косился, но молчал. За это я был особенно благодарен и ценил умение держать язык за зубами.
Беда нагрянула внезапно. В один далеко не прекрасный день я обнаружил, что синяя линия протянулась в район новостроек на изрядном отдалении от кладбища. В одном доме Джун задержался почти на час, затем завернул еще на один адрес. Хуже всего то, что это была среда, и вечером, когда я ехал на встречу, меня подтрясывало: придет или нет?
Джун, как всегда, ждал на площадке. Его задумчивость и отрешенность пугала — слишком отрешенным он был. И даже в постели он как будто бы отрабатывал обязательную программу и продолжал думать о своем. Мне же хотелось кричать.
Четверг и пятницу я, не отрываясь, следил за метаниями Джуна по городу. Было стойкое ощущение, что он решил сменить работу на более доходный промысел. Или нашел еще парочку клиентов помимо меня. В субботу я едва сдержался, чтобы не вытрясти из него правду, но побоялся скатиться в слезливые мольбы не уходить. Воскресенье было моим личным адом, я метался по квартире, как зверь по клетке, и чувствовал себя примерно также. Но Джун целый день торчал на кладбище и не выходил даже за едой. Как бы ни хотел я успокоиться, но гнусный внутренний голос ехидно подсказывал, что телефон можно оставить и под подушкой, чтобы не провоцировать особо нервных любовников.
На работе Жорик не выдержал и стал пытать, что случилось:
— На тебе лица нет, Егор. Я очень жалею, что поддался уговорам.
Я вяло отбивался, уверяя, что все нормально, но судорожно сжимал в руках телефон — Джуна опять куда-то понесло.
— В любви такие следилки только помеха, — он кивнул на вспыхнувший экран, который с потрохами выдал мое занятие.
— Какая любовь, о чем ты, — сказал я и снова посмотрел, где обрывается синяя линия.
Жора смотрел на меня почти с жалостью:
— Да ладно врать-то. Не любя, так не ревнуют, — он постучал по карте, где ломаной кривой отмечались перемещения Джуна. — И не ври, что племянница.
Я посмотрел на Жорика, довольного собой тридцатилетнего мужика с обручальным кольцом на пальце и сожалел, что никогда не смогу рассказать все ему.
— Все проблемы от недоверия. Поговорили бы, разобрались. Может, не все так плохо?
— Ты не понимаешь, — я обнял себя руками, словно защищая от всего мира. — Все гораздо хуже…
— Да ладно, что может быть хуже отношений с мужиком? — Жорик подошел, хлопнул по плечу.
— Только то, что он спит со мной за деньги, — еле слышно произнес я и похолодел: надо же было ляпнуть.
— Фью-у, — Жорик присвистнул и со вздохом сказал: — Попал ты, парень.
Я убрал телефон с глаз долой — все равно все запишется, а травить душу еще больше незачем, — стиснул сложенные ладони коленями и уставился на видавший виды линолеум. Жорик молчал, шуршал пакетом с печеньем, шумно прихлебывал чай.
