— Влюбленным советы давать последнее дело, но я попробую. Вдруг достучусь. И не спорь, — оборвал он мою попытку возразить. — По самую маковку влип и трепыхаешься зря. Нужно принять, как факт, как данность. И ответить в первую очередь себе: чего ты собственно хочешь. Зачем тебе это надо. На какой срок. Потом поговорить со второй стороной. Словами. Через рот. И оттуда уже плясать. Если ваши планы совсем-совсем не совпадают, то лучше расстаться. Вежливо попрощаться и разойтись. Пережить ломку и продолжать жить. А страдать каждый в своем углу последнее дело, как и додумывать за другого мотивы поступков.
— Может, я мазохист.
— Может, — охотно согласился Жорик и вылил остатки чая в горшок с чахлой фиалкой. — Но вряд ли. Будь мужиком, соверши поступок.
— Не подвиг? — я из чистого упрямства противоречил — как признать, что боюсь разговора до трясучки, а пуще того боюсь результата? Отпустить Джуна я был не готов.
— Подвиг это не из твоей оперы, — Жорик был безжалостен.
— А ты прямо эксперт по подвигам и любовным историям, — огрызнулся я.
— Эксперт — не эксперт, но кое-что знаю. Такая страсть выжигает душу, если не трансформируется в более спокойные чувства. Потом на пепле долго ничего расти не может.
Я хотел уже снова съязвить, но его лицо вдруг стало таким печальным и беззащитным. Он порылся в ящике письменного стола, достал измятую пачку и вытряхнул из нее сигарету. Затянулся.
— Поговори с ним. Расставь точки. Лучше точно знать, что не нужен, чем мучительно думать…
— Жор…
— Да помолчи ты! Растравил душу!
— Сигарету дай, — попросил я и едва успел поймать летящую пачку.
— Ты ж не куришь.
— Можно подумать, ты куришь. Жор?
— У меня сейчас тихая спокойная жизнь, каждую минуту которой я думаю: а вдруг все могло быть иначе? Но гордость! Мы же гордые, — он затушил окурок в многострадальной фиалке и слепо уставился в окно.
До конца рабочего дня я пытался сосредоточиться на деле, но ничего не получалось. Все валилось из рук. Пришлось сказаться больным и уехать домой — пока не растерял решимость, нужно действовать.
В пустой квартире я немного пришел в себя и попытался спланировать разговор. Тащиться на ночь глядя на кладбище и вызывать Джуна из общей комнаты я не хотел, да и преимущество потеряется. Вызывать на откровенность на своей территории тоже как-то глупо — он чувствовал себя здесь довольно скованно и на откровенность вряд ли пойдет, уж это я просчитать смог. Оставалось одно: ловить на месте преступления, когда отвертеться будет уже нельзя. Принятое решение принесло успокоение. Завтра все будет ясно.
Утро выдалось на редкость солнечным и теплым. Впервые за три недели небо очистилось и не сеял нудный дождь — начало лета в этом году не задалось. Жорикова программка показывала, что Джун на кладбище. Я терпеливо ждал, когда же он сорвется на другой конец города, но Джун, как назло, торчал на одном месте. Поэтому я чуть не прозевал тот важный момент, когда он отправился на остановку автобуса. К кому бы он ни ездил, добираться ему приходилось самому.
Я сел в машину, непослушными руками повернул ключ в замке зажигания и тронулся с места. Внутри нарастало чувство неизбежности.
Новый район был почти необжитым. Вокруг ровными рядами стояли многоэтажки, заселенные хорошо если наполовину — кризис. Квартиры раскупались неважно, застройщики пытались выдумать плюшки, на которые бы повелся народ, но, кажется, это не очень удавалось. Кроме денег на ипотеку, нужно было наскрести и на ремонт, в голом бетоне жить не станешь. Я припарковался возле нужного дома. Он ничем не отличался от остальных, но казался холодным и неприступным: то ли крепость, то ли тюрьма. Я отдавал себе отчет, что это всего лишь шутки подсознания, но ничего поделать не мог и, подавив в себе острое желание сбежать, зашел в подъезд.
До консьержей здесь было ой как далеко. Острый запах свежей побелки ударил в нос. Я остановился на минуту, раздумывая как искать нужную квартиру, но выше этажом стукнула дверь, даря подсказку.
Никогда еще два лестничных пролета не казались мне такими бесконечными! В животе что-то мелко и противно дрожало. На площадке второго этажа дверь слева оказалась прикрыта не плотно. Она медленно качнулась и снова ударилась о косяк — сквозняк. Я очень осторожно приоткрыл дверь, готовый в любой момент сбежать.
Солнце щедро освещало голую бетонную коробку. Здесь не было перегородок и межкомнатных дверей, только входная и несущие стены. Да огромное, почти во всю стену окно, возле которого спиной ко мне стоял Джун. Он опирался ладонями на черновой подоконник и смотрел на улицу, купаясь в солнечных лучах. Один.
— Пришел? — глухо спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — я подошел ближе.
В бетонной пустоте шаги отдавались гулко, как в пещере. Я обнял его сзади. Прижал к себе. Он не сопротивлялся. Молчал. Я мог бы стоять так целую вечность, напряжение постепенно отпускало, и с каждой минутой становилось легче.
— Купил вот, — вдруг сказал Джун. — И гражданство.
