— Значит, будешь. — Я закинул в воду свежую партию сарделек и положил на сковороду макароны, терпеть не мог разогретые в микроволновке, невкусно. — Коньячку за знакомство?
— Не пью.
— Совсем? — Я удивился, не вязался у меня образ могильщика с трезвым образом жизни.- Я же не предлагаю напиваться, пару глотков. Или религия не позволяет?
— Религия.
Я прочистил горло и стал орудовать лопаткой, перемешивая макароны, чтобы скрыть замешательство, потому что не мог решить, серьезно он или шутит. В любом случае, уговаривать дальше смысла нет.
— Я выбросил упаковку от сарделек, но на них было написано «говяжьи».
— Спасибо, — он едва заметно улыбнулся, но губа снова треснула, и он прихватил больное место зубами.
Поставив на стол тарелку и приглашающе махнув рукой — ешь, мол, я устроился напротив и включил телевизор. Он покосился на меня и присел на краешек стула. Халат, плотно завязанный на талии, распахнулся, открывая гладкую грудь.
— Чаю налить? — я продолжал играть роль гостеприимного хозяина и понятия не имел, как приступить к самому главному. Вот как ему можно предложить переспать?
— Да, спасибо.
Я занимался чаем и думал: не плюнуть ли на всю затею? Ну переночует он у меня в гостиной, диван разложу — пусть спит. Но само его присутствие действовало на меня странным образом. Я ощущал его присутствие каждой клеточкой тела, а воображение, на отсутствие которого жаловаться никогда не приходилось, немедленно дорисовывало все остальное. В красках. В подробностях. Мысленно я разложил его во всех мыслимых позах, и от этого неудовлетворенность становилась все сильней. Я залпом допил коньяк.
— Спасибо, — он отставил пустую тарелку и потянулся за чаем. Плотнее подвинулся к спинке стула, откинулся и удовлетворенно вздохнул, поднося чашку к губам. Не отдавая себе отчета, в том, что делает, он вытянул ноги, положил их на второй стул и прикрыл глаза.
— Как смотришь на то, чтобы переспать?
Он как будто не расслышал, продолжая сидеть в прежней позе. Не дрогнул ни единым мускулом, только сильнее сжалась рука, держащая чашку. И он молчал. Ровно дышал, не открывая глаз. Не возмущался, не просил выпустить из квартиры. Я уже смирился с тем, что это такое своеобразное «нет», когда он тихо и без выражения произнес:
— Три тысячи рублей.
И продолжал сидеть в прежней позе, как будто не он только что назначил за себя цену — три тысячи. Рублей! Я никогда не имел дела со шлюхами. Не в брезгливости дело, скорее в принципах: продажная любовь унизительна и для того, кто продает, и для того, кто покупает. У меня, слава богу, недостатка в партнерах не было, чтобы опускаться до проституток. И я бы выставил этого парня, имени которого даже не знал, но злость напополам с желанием плохой советчик. И вместо того, чтобы оскорбиться, я сказал:
— Надеюсь, это цена за всю ночь?
Он промолчал, только поставил почти пустую чашку на стол. Уронил руки на колени и, спохватившись, резко встал. Я следил за представлением со все возрастающим раздражением. Три тысячи невеликие деньги, и я надеялся, что этот случай будет наукой мне впредь не западать невесть на кого. Лучше искать партнеров в своем кругу, среди тех, кто знает правила игры, кто пойдет с тобой в постель, чтобы разделить удовольствие на двоих. Я сдернул с него халат. Он покорно стоял, опустив голову, и упорно не глядя в мою сторону, и эта чертова покорность заводила похлеще крутого порно. Хотелось вжать его в стену и жестко отыметь, но в то же время я до боли сжимал зубы, чтобы не наброситься на него с поцелуями, чтобы не смять его податливые губы, не засунуть язык глубоко в рот. В каком бы угаре я ни находился, но не позволял себе забыть о трещинке и крови. Стоит только тронуть, как она потечет снова. И я терзал его шею, прикусывал кожу и жадно шарил руками по телу.
— Все… Пойдем в кровать, а то я тебя прямо тут… — я едва заставил себя оторваться, и мы как два зомби, держась друг за друга, добрели до спальни.
И вот там я оторвался по полной, почти не соображая ничего от накрывшей с головой животной страсти, едва контролируя себя, я все-таки настойчиво повторял себе: не целоваться! От его податливости сбивалось дыхание, в ушах грохотала кровь — наваждение какое-то, потому что ничего такого, от чего настолько рвало бы крышу, он не делал. Он просто позволял делать с собой что угодно, запрокидывал голову, открывая беззащитную шею, и мне этого хватало, чтобы окончательно слететь с катушек…
Где-то посреди ночи я вспомнил про стиральную машинку. Собрал с пола штук пять презервативов — нечего им до утра валяться — и пошел вешать белье на электрическую сушилку. Вернувшись, обнаружил его у стены. Он лежал, устало вытянувшись у стены, и выглядел откровенно затраханным.
— Прости, кажется, я тебя заездил, — я был настроен благодушно, чмокнул его во влажный от пота висок и укрыл нас обоих одеялом.
Утром он взял деньги и, коротко кивнув, ушел, отказавшись от завтрака. Тогда я был уверен, что мы распрощались навсегда. Увы, как показало время, я сильно ошибался — через несколько дней стало ясно, что никого другого мне не надо.
