— Обычные анализы сдать, убедиться, что у тебя все хорошо.
— Со мной все хорошо. Не переживай.
— Давай не будем по этому поводу спорить. Хорошо?
— Тебе так будет спокойнее?
— Да, — впервые со вчерашнего дня улыбается не только губами, но и глазами, сердце предательски екает от мысли, что причина кроется во мне.
— Хорошо. Я сдам анализы. Так что там по поводу вечера?
— Я постараюсь вовремя приехать.
— Вот и славненько, — нагибаюсь и целую его в губы, задерживаюсь чуть дольше, чем планировала, но мне приятно. Он такой теплый, такой уютный с утра и родной. Широко раскрываю глаза, испуганно всматриваюсь в его глаза, но там безмятежность. Ух, что-то меня колбасит не по-детски, с какого перепугу вдруг стал мне родным.
— Я буду тебя ждать в столовой, — встаю, откидываю волосы на спину.
На кухне Зина накрывает на стол. Я здороваюсь с женщиной, улыбаемся друг другу. Сажусь на свое место, тут вибрирует мой мобильник. Папа.
— Доброе утро, папочка.
— Доброе утро, Ди. Как твои дела?
— Все отлично.
— Может сегодня встретимся?
— Прости, сегодня никак, идем с Адамом в новую третьяковскую галерею. Коваленко выставляет коллекцию.
— Ты все еще думаешь, что ему интересно это искусство?
— Мне оно интересно, и Адам не отказался составить мне компанию.
— Идеализируешь ты его.
— Давай закроем тему, не будем ругаться, — после вчерашнего разговора с Адамом, любая негативная информация в его адрес сейчас вызывает во мне протест. Плохие люди не носят боль в себе на протяжении пяти лет.
— Ладно. Мне тут Андрей звонил, — я сразу же напрягаюсь. Интересно, что рассказал Захар? — Сказал, что на Захара наехал известный тебе человек.
— Сбил что ли на машине? — включаю дурочку, потому что появляется Адам. Он подходит к столу, вешает пиджак на свободный стул, садится во главе. — Надеюсь, с ним все хорошо.
— Не знаю, но Андрей очень злой. Жаждет получить ответ.
— Я думаю, что конфликт больше раздут.
— Ты присутствовала? — голос папы звенит от напряжения, а рядом на меня смотрят потемневшие карие глаза.
— Да. Могу сказать, что ничего серьезного не было. Поболтали, разошлись, — ага, кровь на лице Захара до сих пор перед глазами, как и ощущение опасности от Адама. — Ладно, пап, позже созвонимся. Я люблю тебя.
— Я тоже люблю тебя. Береги себя, солнце, — тяжело вздыхает папа, отключаемся. Адам, после того, как я кладу телефон рядом с собой, подносит чашку с кофем к губам.
— Папа звонил, — отчитываюсь, суетливо намазывая на тост мягкий авокадо. — Предлагал встретиться, но я сказала, что мы идем в галерею. Потом состыкуемся, — искоса кидаю изучающий обстановку взгляд на мужчину. Адам не улыбается, изучает мое лицо, проверяет на вранье.
— И все?
— Да, — слишком торопливо отвечаю, тем самым вызвав подозрение. Приподнимает выразительно бровь. Вздыхаю. — Макаров звонил, возмущался по поводу того, что ты тронул Захара.
— Как интересно. Мальчик вместо того, чтобы самостоятельно отвечать за свои слова и поступки, бежит к папке и жалуется, как сопляк.
— Адам!
— И ты за этого не до пацана собиралась замуж? — хмыкает, ставит чашку на блюдце. — Я надеюсь, ты меня хорошо услышала по поводу младшего Захарова. Не звонить, не общаться, не встречаться. Даже из чувства сострадания.
— Но…
— Мое слово последнее, — как отрезал, я поджимаю губы. Вздох-выдох, попытка не пытка, не хочу, чтобы доверие, возникшее вчера, сейчас испарилось под гнетом недовольства кого-то со стороны.
— Ты слишком категоричен. А если кто-то другой проявит ко мне внимание, ты так же ему разобьешь лицо?
— Если надо будет, я в лесу его закопаю, — и совсем не шутит, я сглатываю, нервно откусываю бутерброд. Какое-то время мы молчим, я смотрю на Адама, пытаясь понять, куда нас завел этот разговор, он что-то смотрит в планшете.
— Ты ж пошутил? — Адам поднимает на меня глаза, несколько секунду смотрит не мигая.
— Нет. Я не шутил, — почему у меня ощущение, что я влетела в бетонную стену и сейчас медленно сползаю по ней вниз? Почему утренняя эйфория сейчас перестает возбуждающе действовать на меня, будоражить кровь? Предвкушение сменяется разочарованием.
— У меня такое чувство, что мы никогда не поймем друг друга, Адам.
— Ты слишком молода, Диана, придаешь большое значение незначительным вещам, которые никакую роль не играют в жизни.
— То есть?
— Сейчас ты на меня обиделась. Обида из-за чего? Из-за того, что я категоричен по отношению мужских особей вокруг тебя с неприкрытым интересом? Я против. Я собственник, я не желаю видеть пожирающие взгляды, похотливые слюни, не приемлю, когда кто-то тебя трогает, кроме меня.
— Я не вещь.
— Нет. Ты моя женщина, Диана. Моя с головы до ног, — я опускаю глаза, его взгляд слишком жесткий для меня, слишком тяжелый. Каждое слово, как оковы на мои руки и ноги. Пленница в золотой клетке. Его женщина — его пленница, без права выбора.
— Ты и Лизу так прессинговал? — тихо спрашиваю, скрючивая салфетку на коленях. — Сколько она с тобой была, пока ты не остыл к ней, чтобы отпустить? — поднимаю голову, Адам холодно на меня смотрит без тени понимания и нежности. В глубине его глаз вижу глухое раздражение.
