Сжимаю переносицу, размышляя с чего начать. Диана топчется посредине кабинета, нервно покусывает свою нижнюю губу. Вздыхаю, иду к столу, отодвигаю ящик, достаю ключ. Без пояснений выхожу из кабинета, знаю, что девушка тут же последует за мной. Диана научилась понимать меня на интуитивном уровне. Я восхищаюсь тем, как она деликатно молчит, не теребит мои раны, зная о них. Точнее догадалась о них.
Мы поднимаемся на второй этаж, идем в самую дальнюю комнату с левой стороны от лестницы. Я давно в эту часть дома не ходил. Слишком больно замирать перед дверью комнаты и понимать, что там нет ничего живого. Понимать, что больше не услышишь детский радостный голос, не услышишь беззаботный смех, не услышишь «папа». Стискиваю зубы, медленно выдыхаю. Сердце колотится в груди, как ненормальное. Не сразу попадаю ключом в замок, руки дрожат. Раз поворот, два поворот. Не могу открыть дверь, не потому что ее вдруг заклинило, это дверь в мой персональный ад. И знаю, что там не будет слоя пыли. Ключ есть и у Зины. Она убирается там так, что все вещи остаются на своих местах, словно маленький хозяин своих апартаментов вышел на минутку.
— Адам, — вздрагиваю, почувствовав на своем плече прохладную ладошку. Прижимается ко мне, целует в предплечье. Ее дыхание почему-то меня успокаивает, ее присутствие действует на меня как обезболивающее. Болит, но не так остро.
— Тимур был моим единственным ребенком, — усмехаюсь, разглядывая темное полотно двери. — Мой мальчик. Я его очень ждал, радовался его рождению. Он был для меня всем, чем может быть ребенок для мужчины.
— Сколько ему было бы лет?
— Девять. Ему через три дня было бы девять, — по щеке скатывается одиночная слеза. Поспешно ее стираю. — Я не знаю, что тебе еще рассказать, — пожимаю плечами и открываю чертову дверь. Щелкаю выключателем, комната освещается мягким светом. Все на своих местах. Разбросанные игрушки в игровой зоне, на кресле лежит раскрытая книга, история о британском мишке. На кровати лежит новая пижама, с биркой. Подарок на Новый год. На футболке изображен тот самый британский медведь. Паддингтон, вроде. Оглядываюсь по сторонам, передергиваю плечами. Понимаю ненормальность того, что вокруг. Нужно было все это убрать сразу же, а я запретил что-то трогать.
Диана обходит меня, подходит к креслу, берет книгу в руку. Первый порыв был выдернуть книгу и приказать ничего не трогать. Сдерживаюсь, медленно иду к кровати, сажусь на нее. Диана подходит к стеллажам с книжками, с интересом разглядывает корешки, некоторые берет в руки.
— Он любил, когда ему читали.
— Я тоже любила. И сейчас люблю читать книги, настоящие, которые можно в руках поддержать, чтобы они еще пахли краской, — задорно мне улыбается через плечо. Это немного странно выглядит для меня. Я в комнате сына, тут со мной девушка, которая не собирается похоже проникаться скорбной атмосферой. В душе возникает хаос чувств.
Устремляю взгляд в сторону окна, не могу сидеть тут и смотреть на вещи, которые были куплены пять лет назад. Этот дом был сдан за год до трагедии, но все в этой комнате пропитано им. Его энергетикой, его жизнелюбием.
— Он любил рисовать? — вопрос Дианы выдергивает меня из дум, я непонимающе смотрю на девушку возле письменно стола. Она держит какие-то альбомные листы.
— Баловался.
— У него неплохо получалось. Говорю, как любитель-художник.
— Возможно, что-то бы и вышло из него, будь он сейчас живой, — сразу же во рту образовывается горечь, отвожу глаза в сторону, как только Диана устремляет на меня пристальный взгляд. Она осторожно возвращает рисунки на место, идет ко мне, присаживается рядом. Смотрит на пижаму, потом на меня.
— Ты сможешь мне рассказать?
— Не знаю. Я стараюсь даже об этом не думать.
— Но то, что это комната до сих пор существует, ты же понимаешь, что это ненормально?
— Я не могу смириться, Диана.
— Именно поэтому ты не любишь Новый год?
— Да. Именно поэтому. Пять лет я не праздную Новый год, не ставлю елку, не покупаю подарки.
— Что произошло? — ее ладонь накрывает мои сжатые в замок руки, поглаживает кожу. Я смотрю на наши руки, стараюсь выставить блоки. Вроде получается, не захлебываюсь в нестерпимой боли.
— Авария. Накануне тридцать первого.
— Я сочувствую. Тебе тяжело об этом говорить, представляю, каково матери.
— Лиза тоже умерла. Она и Артем погибли на месте. Тимура вытащили, доставили в больницу. Он умер утром, так и не придя в сознание, — отворачиваю от Дианы лицо, пытаюсь рассмотреть мелкий рисунок на обоях, но все плывет перед глазами. Яркими вспышками в голове проносятся обрывки той ночи. Звонок, равнодушное сообщение об аварии. Шок от произошедшего. Надежда, жившая до самого последнего сердцебиения сына. Тоска. Гремучая, ядовитая тоска. Медленное осознание, что больше нет сына.
— Лиза была твоей бывшей женой?
