Если вы имеете в виду автора «Сталиниады», вообще-то Юрий Борев — профессор эстетики, но он, конечно, больший вклад, наибольший вклад внес не в эстетическую теорию, как мне кажется, а в коллекционирование, в изучение баек, сплетен и слухов. Как исследователь массового сознания он просто не имеет себе равных.
«Как по-вашему, для чего понадобился Шекспиру монолог Меркуцио о королеве Маб, зачем в трагедии возникает эта сказочная героиня?»
Ну почему в трагедии? Вообще надо перечитать. Понимаете, если вы имеете в виду этот кусок из «Ромео и Джульетты»… А я не уверен, знаете, мне надо перечитать. Вообще «Ромео и Джульетта» из всех трагедий Шекспира наименее трагедия. Почему-то она производит впечатление наиболее, что ли, светлой, как юность, которая всегда благоуханна. Давайте я перечитаю и вам скажу.
«Наш литературоцентризм, о котором говорят как об уникальном явлении, кажется, это преувеличено, как будто в других странах этого нет».
Нет, конечно, никакого преувеличения здесь нет. Наш литературоцентризм, он же не просто зависимость от литературы, зависимость от литературы есть во всем мире, литература — все-таки главный род искусства. А я говорю о гиперкомпенсации: «Да, у нас нет жизни, зато у нас есть литература». Наш логоцентризм — это постановка реальности второго порядка, реальности отраженной, отвлеченной, в центр мироздания. Это есть и у Бродского. И вот эта, мне кажется, такая гиперкомпенсаторная функция литературы этой литературе очень вредит. Я много раз говорил о том, что главное русское слово — это не «авось», а «зато»: зато мы делаем ракеты, зато у нас великая литература. А почему «зато», почему надо все время что-то гиперкомпенсировать? А это такая схема, такое ноу-хау: мы самые бедные, и поэтому мы сейчас всех убьем. Нет, мне кажется, что это какая-то апология замкнутой крепости, какой-то довольно страшный мир, не очень приятный для жизни.
Простите, я не все успеваю ответить. Вот вопрос Саши:
«Вы говорите о плохих сибирских романах. А как же «Угрюм-река»?»
Саша, ну я очень любил «Угрюм-реку», когда мне было двенадцать лет, и фильм любил, и особенно книжку. Понимаете, Ибрагим-оглы был одним из моих любимых героев. И Прохор Громов мне ужасно нравился. Сейчас перечитаешь — ну это все-таки беллетристика, это очень второсортно. У Шишкова есть гениальные произведения, например, «Алые сугробы», но все-таки «Угрюм-река», которую он называл лучшим своим сочинением — понимаете, она немножко скроена по лекалам «Тихого Дона», и Анфиса слишком похожа на Аксинью.
И как-то мне не очень интересно было это читать сейчас. Я перечитал — она мне показалась немного картонной и немного лубочной, олеографическая такая книжка. Вот вы правы, что ее назвали, она стала матрицей, по которой потом Проскурин кроил — роковая красавица, купец, или вместо него такой могутный мужик, духмяная любовь. Это, понимаете, все-таки довольно вторичная литература. Притом что я очень «Угрюм-реку» люблю, и она была для меня очень важна.
«Спасибо за мнение о культуре Испании, очень верно».
Спасибо, я тоже с вами совершенно согласен, очень приятно.
«Как вы думаете, можно ли привить интерес к фантастике у людей 55–57 лет?»
Очень даже можно. Человек охотнее бежит от реальности именно в этом печальном возрасте.
«Такие учителя, как героиня «Вам и не снилось», были в реале? У нее ведь полный кошмар в жизни за пределами школы, и она чудовищно закомплексована».
Нет, она не закомплексована, это другое. Она блестящий профессионал. Обратите внимание, она бывшая актриса (это имеется в виду повесть Галины Щербаковой и соответственно фильм, где Елена Соловей сыграла эту учительницу). Это не закомплексованность. Она мастер, профессионал, не сразу, с трудом нашедшая свою специальность, и, как все профессионалы, беспомощная за пределами профессии.
Вот тут был вопрос — а как я чиню розетки. Я розетки-то не чиню, лампочку я вкручиваю, при желании я могу починить утюг, я знаю, как он устроен, и я более-менее ориентируюсь в том, как поменять прокладку в кране, перекрыть для этого воду в стояке — я это умею. Но в остальном, за пределами письменного стола, я довольно беспомощный человек. Я вам больше скажу — я в человеческих отношениях далеко не профессионал. Поэтому я так старательно вычитаю себя из быта, из жизни, стараюсь меньше общаться с людьми и больше общаться с письменным столом — потому что я в жизни могу дров наломать. В литературе мне это труднее.
