Мне кажется, что вот, кстати, была бы замечательная тема для диссертации — Ницше и Розанов. Если бы кто-нибудь взялся за влияние Ницше у Розанова, не только в форме — не только в афоризмах, не только во взаимоисключающих утверждениях, но в каком-то смысле и во взглядах его. Конечно, Розанов не менее, чем Мережковский, был ницшеанцем, но только он был как бы ницшеанцем с обратным знаком. Но тем не менее у него очень многое от Ницше. И вот в этом смысле мне кажется, что для Розанова как раз любовь была одним из проявлений божественного в человеке, и в этом смысле это была такая важная инициация — вочеловечивание. Не случайно Блок называл свои три книги стихов «трилогией вочеловечивания», воплощения.
А вот для современного человека, особенно для молодого, любовь — это такое дело несколько более будничное, гораздо менее сакральное. Это не сексуальная революция, но это просто нормальный рост, человечество постепенно выходит из подростковой стадии. Когда, я помню, мне Синявский говорил: «Вечный упрек был ко мне, что у меня герой смотрит на женщину как циник. Но простите, смотреть на нее иначе, все время ее боготворить и безумствовать может только или подросток, или маньяк».
Так вот, человечество, на мой взгляд, выходит из подростковой стадии, и любовь становится делом более будничным. А инициации — они переходят в область интеллектуальных каких-то вызовов, более сложных. И мне кажется, если для нас очень важным критерием было перейти вот этот рубеж, начать жить с девушкой, то для современного человека, мне кажется, такой рубеж выглядит иначе: это или новая профессия, или переезд в другую страну, или получение образования, или изучение новой сферы, нового языка — что хотите. Просто отношения с женщиной опустились, что ли, в более будничную такую, в более бытовую сферу.
Может быть, это связано с тем действительно, что переместилась сакральность. Сегодня секс — это уже совсем не сакрально, а сакрально — это знания, может быть. Для какого-то неоконсерватора, неокона сакральной может быть традиция, для кого-то еще может быть сакральное искусство, ритуал, танец, профессия, знания. То есть сфера сакральности, если угодно, переместилась физиологически выше, ушла от сферы размножения в сферу постижения.
«Никто из продавцов не знает Бориса Васильева и Виктора Астафьева».
Ну, это попался вам какой-то очень плохой книжный магазин. На самом деле и Астафьев, и в огромной степени Васильев — они вполне востребованные авторы. Когда-то я предсказывал такое возвращение интереса к советской литературе, просто как к более профессиональной. Я не назвал бы Васильева ровным писателем, ровным писателем он и не был, но такие его тексты, как «Иванов катер», как «Экспонат №», как, конечно, «Зори» и в огромной степени «В списках не значился» — они остаются вполне востребованными. «Не стреляйте в белых лебедей» — более слабая вещь, а некоторые повести поздние, они все равно будут, по-моему, всегда перечитываемы.
Другое дело, что «Были и небыли» слабый, по-моему, роман, вообще он как исторический писатель был слаб. Но как такой нервный, эмоционально избыточный… Полевой ему вечно на полях рисовал «22», то есть «перебор». Эмоционально избыточный и стилистически, может быть, не очень аккуратный, но чрезвычайно сильный летописец современности — в этом смысле он останется, безусловно.
«Вы часто говорите о Рязанове, и закрадывается мнение, что вы считаете его гениальным режиссером».
Не гениальным, но очень крупным.
«О чем его фильмы, неужели о Гомере Симпсоне советского пошиба в разных заданных условиях?»
Нет, конечно, Гомер Симпсон — это карикатура. Фильмы Рязанова — все в основном они о том, как в мягком человеке конформном просыпается стержень, просыпается решительный, отважный человек действия. У Рязанова было три сквозных героя: в шестидесятые годы Юрий Яковлев, в семидесятые Мягков, и в восьмидесятые Басилашвили. Все они играли, если угодно, эту роль, играли вот на эту тему — пробуждение в человеке в последний критический момент стержня, чего-то сверхчеловеческого, особенного.
Вот мне пришло SMS: «Чрезвычайно сильное заявление». О чем чрезвычайно сильное заявление — не знаю, поясните, что вы имеете в виду. Я этих сильных заявлений делаю несколько в минуту, и уже привык, что многие из них вызывают такую однозначную… «Ну, теперь я наконец прозрел, ну теперь Быков наконец расчехлился». Слушайте, поймите уже раз и навсегда: Быков — это воплощение всех наиболее неприятных черт человеческой природы, и перестаньте ждать от меня чего-нибудь хорошего. А может быть, «сильное заявление» — здесь сказано в хорошем смысле?
