У меня есть личные пристрастия, довольно глубокие. Я бы поставил слепаковского «Флейтиста», лучшую, по-моему, детскую пьесу, которую я знаю, ее версию «Крысолова». Ну, просто она завещала мне эту пьесу когда-нибудь поставить, и если у меня будет возможность, я бы ее поставил. Я бы поставил «Маленькие трагедии», потому что мне кажется, что амбивалентность пушкинского текста взывает к их нестандартной очень трактовке. Я бы поставил «Маленькие трагедии» со злобным Моцартом (который, конечно, гениальнее и злее, и трагичнее Сальери), и с отвратительным Дон Гуаном. За «Пир во время чумы» я бы не взялся, это слишком великая вещь, чтобы ее касаться дерзновенною рукой.
И всякий человек мечтает поставить «Гамлета», чего там говорить. Конечно, я мечтал бы это сделать. Другое дело, что я бы не рискнул, потому что я видел все-таки многих «Гамлетов». И в том числе я видел все, что осталось от величайшего спектакля Любимова, полную его фонограмму, в частности, слушаю часто. Я видел «Гамлета» гениального Някрошюса, я видел «Гамлета» Штайна. Ну, много у меня есть вариантов. Вот, наверное, эти три великих произведения я бы поставил. Мелочиться я бы не стал, смею вас уверить. Хотя комплексы были.
«Можно ли быть каноническим трикстером в реальной жизни? Я думаю, у такого человека будут проблемы с законом, хотя Бендер…»
Ну, пока у всех были — у Христа были, и у Бендера, кстати говоря, тоже были. Помните: «Эти чистые глаза он видел однажды в Таганской тюрьме», — значит, Бендер там побывал. Я думаю, что были они, безусловно, и у Хулио Хуренито. Трикстер, конечно, взламывает мировой порядок.
Лекцию о Крапивине, еще раз говорю, Саша, я сделаю, если у меня не получится с ним интервью. Тогда уж мне будет нечего терять. Но я все-таки надеюсь, что получится.
«В пьесе Булгакова «Иван Васильевич» Кемскую волость хотел отдать шведам вор, а управдом возмутился. Гайдай сделал наоборот, управдом оказался национал-предателем, а патриотические чувства проснулись у вора. Как вы считаете, что он хотел сделать этим принципиальным изменением в сюжете? Леонид».
Леонид, тогда просто уже стало понятно, и вашему тезке Гайдаю в частности, что блатная истерика имеет очень много общего с патриотизмом. Поэтому патриотические чувства очень часто просыпаются в людях, которые исповедуют блатной кодекс. И песни очень похожи, и культ мамы, и истерика, надрыв блатной — это очень много общего в эстетике. Поэтому мне кажется, что Гайдай эмоционально угадал точнее.
«Я уважаю великого Эйзенштейна, но смотреть «Ивана Грозного» совершенно невозможно. Лоскутное одеяло, нарезка пересвеченных типажей в сочетании с достаниславским театром: покраснел, побледнел. Кондовый пафос, как следствие — нечто абсолютно мертвое. Парад не масок, но рож. Тошнотворная драма-архаика в сочетании со спичами в духе сталинских передовиц. Ну и в чем величие?»
Слушайте, вот я абсолютно разделяю ваше мнение. Но люди, которых я глубочайшим образом уважаю — Женя Марголит, Александр Константинович Жолковский, который 32 раза смотрел эту картину и хочет еще, Владислав Шмыров, Андрей Шемякин, мои учителя в кинокритике, я не знаю, господи помилуй, да мало ли кто, Елена Стишова — все утверждают, что это великое кино. Наверное, они правы. Я «Ивана Грозного» действительно смотреть не могу, но я утешаю себя тем, что это такая эстетика. Да, масочная. Да, такой театр, страшненький балаган.
А потом, понимаете, мы видим здание без купола. От третьей части, от третьей серии, почти ничего не осталось, а финал ее — одинокий Грозный у моря, этот знаменитый эйзенштейновский рисунок, один (как наша программа) — обещал быть совершенно гениальным. Хотя там лютое оправдание Малюты. Не люблю эту картину, но ничего не поделаешь, восхищаюсь.
Через три минуты услышимся.
Продолжим наши игры.
Перехожу к замечательным вопросам в письмах. Предположили, что это стихи Слепаковой. Что вы, ничего общего. «Автор стихов — Кушнер». Ничего общего, очень далеко. Хотя вы правильно ищете в кругу любимых мною авторов, но это тоже очень любимый мной автор, просто вы, наверное, не очень хорошо знаете его творчество.
