Ну и Смеляков, который трижды сел, уцелел, вышел на волю, был товарищем по заключению у Дунского и Фрида в Инте. Я думаю, все-таки сломался он, потому что мне кажется, что некоторый стокгольмский синдром солидарности с этой властью, которого избежали Дунский и Фрид, есть в его последних стихах, типа «Петр и Алексей». Он как-то стал оправдывать тоталитаризм. До оправдания Сталина не дошел, но оставался все-таки стойким советским человеком. Смеляков, мне кажется, невзирая на некоторые проблески очень яркого таланта, в последние годы выродился в самопародию. А уж такие стихи, как «Трон», или особенно вот этот жуткий «Петр и Алексей» — это, на мой взгляд, падение полное. Невозможно поверить, что этот же человек написал «Манон Леско».
«Как вы относитесь к тому, чтобы вернуться к дореволюционному делению России на губернии?»
Не могу это комментировать. Понимаете, хотел бы на эту тему поговорить, но не могу. Это сразу же будет трактовано как призыв к нарушению территориальной целостности. И вообще административные и политические вопросы мы не можем с вами обсуждать, пока, во всяком случае. Понимаете, мы не можем с достаточной долей откровенности на такие темы говорить, пока нам хотя бы про литературу можно. Будет время, когда мы будем все это обсуждать, прожектерствовать, спорить — оно неизбежно. Но вот сейчас оно еще не настало. По этой же причине я не публикую некоторые свои книги. Ну, скажем, продолжение «Списанных» давно написано, но оно лежит у меня в столе, или, точнее, на рабочем столе, и нечего ему делать сейчас в печати.
«Я считаю главу «25 июля» из «Квартала» едва ли не лучшей вещью, что вы написали. Расскажите об обстоятельствах создания этой главы».
Я бы рассказал, но как-то мне не очень приятно рассказывать о своих обстоятельствах и занимать ваше время своим творческим процессом. Я согласен с вами в том, что «Квартал» — это, наверное, лучшее, что я написал. Я сейчас записываю аудиоверсию, чтобы инструкции доходили до вас не по мере чтения, а прямо чтобы в уши вы их получали, чтобы прохождение «Квартала» предельно упростить. И вот, записывая ее, я грешным делом временами восхищаюсь. Я очень рад. Ну, мне нравится эта книжка. Я так редко бываю собой доволен, знаете — а вот этим я доволен.
«Как вы считаете, можно ли назвать Кадырова Сталиным XXI века?»
Нет, конечно. Мне кажется, что скорее тут аналогия из каких-то кавказских руководителей тридцатых годов. Ну, в частности, из тех, с которыми дружил Бабель, чтобы уж не выразиться ясней. Ну что там, Бетал Калмыков — это, мне кажется, очень сходный тип. Но я все-таки надеюсь, что какие-то различия здесь будут. А типологически это очень похоже. Помните, когда Бетал Калмыков начал поправлять танцора, танцующего лезгинку, потому что на его взгляд, этот танцор привнес слишком много вольностей в классический танец?
Мне кажется, что вот это фигуры такого ряда, и у них соответствующее окружение, соответствующие перспективы, соответствующие навыки. Но, конечно, Калмыков мне представляется в этом смысле, что ли, фигурой более демократической, более сочувствующей беднякам и так далее. Хотя, может быть, сочувствие беднякам есть и здесь, только в таких своеобразных формах. Аналогий со Сталиным здесь, конечно, нет никаких.
«Вы не очень благосклонны к Керуаку, — да, спасибо, что вы в курсе, — но что такое техника спонтанной прозы? Попытка транспонировать литературу в джазовый стиль, эпатирование общественности, или просто отсутствие чувства меры?»
Не думаю, что там было какое-то сознательное эпатирование, да и вообще они были серьезные ребята — и Керуак, и Лири, и вообще битники, они играли со смертью, поэтому уж какое там эпатирование. Чувство меры вообще художнику не обязательно. А что такое джазовый стиль в литературе — ну, наверное, какое-то сходство здесь есть, хотя романы эпохи джаза как раз были гораздо строже организованы, и настоящий джаз тоже математически строг. Мне кажется, что если осветить как-то стиль Керуака, то это даже не техника спонтанного письма, это попытка синтетического жанра, синтеза многих жанров — дневник, фрагмент.
Техника спонтанной прозы — это Павел Улитин. Вот если вы его не читали — это ифлиец, сидевший в тюрьме и в психушке, блистательный писатель, человек, который стал записывать свой поток сознания. При этом восстановить мысль можно, и эта мысль всегда глубока, элегантна, неожиданна. Но это конспект повседневного мышления. Вот это спонтанное письмо, это очень любопытно.
Вот про «Улисса» вопрос:
