Ну нет конечно! Конечно нет. Я думаю, что тема подростков, конечно, близка Сэлинджеру в определенном смысле с подачи Достоевского, но «Над пропастью во ржи» имеет очень много сходств с классическим романом воспитания, со всеми его инициациями. Книга, кстати, достаточно оригинальная. И никаких теней «Подростка» я там не замечаю. Тем более что «Подросток», прости меня господи, роман, по-моему, довольно слабый на фоне остальных сочинений Достоевского. Как говорил тот же Некрасов (за лекцию о котором голосуют уже 18 человек): «Ваше преимущество в том, что у вас не всегда хорошо, но по крайней мере всегда разнообразно», — говорил он, получив для «Отечественных записок» «Подростка». Приятно ему было, что он первым напечатал Достоевского и в 1875 году к нему вернулся. Это приятно. Приятно, что они не разругались.
Но при всем при этом надо понимать, что «Подросток» при всей своей влиятельности в литературе (там тема Ротшильда, тема денег едва ли не впервые в русской литературе большой серьезно разработана), но при всем при этом «Подросток» — роман довольно путаный и, как бы сказать, гиперэмоциональный, несколько перебирающий по части истерики. Ну, вы знаете, что я вообще не большой любитель Достоевского, поэтому здесь со мной спорить легко.
«Хантер С. Томсон — близок ли он вам или благополучно забыт?»
Особенно близок не был никогда.
«Мне с детства нравился жанр исторической прозы. Кажется ли мне или в последние годы этот жанр не пользуется популярностью? Читатели увлечены псевдонаучными хрониками. В чем причина упадка?»
Саша, у меня есть сильное подозрение, что как раз сейчас историческая проза переживает некоторый ренессанс в силу того, что писать о современности сложно, современность ускользает, ее почти не видно. А историческая проза — господи помилуй! — там тонны. Это касается и «Тобола» ивановского. Это касается и сочинений Яковлевой, например, довольно талантливой, и советской истории, и массы стилизаций под Акунина на материале русского детектива и так далее. Кстати говоря, и сам Акунин со своими историческими иллюстрациями к «Истории государства Российского» нового образца.
Мне кажется, этот жанр переживает сейчас возрождение не от хорошей жизни, а потому что все пишут либо о будущем, причем преимущественно антиутопически, либо о прошлом. О настоящем я не вижу сейчас по-настоящему увлекательных и убедительных текстов, а те, которые появляются, перепевают, к сожалению, советские варианты.
Поэтому мне понятен, скажем, ужас Юлии Латыниной… Мы недавно сравнительно с ней обсуждали перспективы исторического жанра, и она с большой, я бы сказал, долей недоверия говорила о том, что все обратились к истории: «Опять про историю… Сколько можно? Двадцатые годы, тридцатые годы…»
Кстати, мне за последнее время из прочитанного понравился роман Александра Пелевина «Калиновая Яма». Хотя там много лишнего, на мой взгляд, но сама картина вот этой русской хтони, которая засасывает внезапно немца… Мне даже там показались какие-то мои обертона. Может, он что-то мое читал — «Можарово», например. Ну, может быть, и сам это почувствовал. Всегда же лестно думать, что кто-то тебя читал. Тоже там действие происходит 22 или 20 июня 41-го года. То есть люди, как правильно многие уже заметили, обращаются сейчас к началу войну, к предвоенной ситуации. И это более чем понятно. Мне это кажется симптоматичным.
А почему это исторические вещи, а не современные? Ну, Пастернак говорил: «Естественно предпочитать вещи первого порядка», — то есть то, что было раньше, то, что было впервые. Русская предвоенная ситуация или, вернее, ситуация внутреннего конфликта, разрешаемая через внешний, — это можно с поразительной актуальностью изыскать в «Анне Карениной», в восьмой части, которую Катков даже не стал печатать (она вышла отдельным изданием, восьмая тетрадка, восьмая часть романа), которая мне представляется едва ли не самой дерзкой и принципиальной в книге. Это было в 13-м году. Это было в 39-м и 40-м годах. Видимо, сейчас мы переживаем этот же период, но труба пониже и дым пожиже.
