Вот «Хождение…», например, кроме довольно точной карикатуры на Блока (и даже Ахматова заметила, что эта карикатура точная), ничего я там особенного, надо сказать, не вижу. Мне представляется, что это довольно суконная все-таки литература. Понимаете, он вот этих двух своих красавиц-сестер, боюсь, что он их рисует немножко по тому же принципу, по которому коротышки требовали их нарисовать у Некрасова [Носова]. И художник Тюбик очень быстро понял, что от него требуется рисовать маленькие губки бантиком и большие глаза. И Даша, и Катя мне представляются довольно картонными. В Телегине и Рощине что-то еще есть, но тоже они удручающе похожи становятся к концу. Ну а уж как там описана махновщина — это просто, по-моему, совершеннейшая халтура. Мне вообще представляется, что Алексей Николаевич очень был склонен к внешним эффектам. Но, безусловно, есть у него прелестные и остроумные вещи. Вот пик своего развития пережил он, скажем так, с 21-го по 27-й год.
«Как возникла идея вечера испанской поэзии и музыки «Viva España!» 24 октября, на котором вы будете выступать в Большом зале Консерватории? Что вы думаете об испанской культуре, в частности поэзии? Привет из Мадрида!»
Уже говорил об этом. Я действительно люблю очень испанские стихи. Это получилось, потому что я в детстве раннем прочел книжку Рафаэля Альберти «Моряк на суше» («Marinero en tierra») в блистательном совершенно переводе Столбова. Потом опять-таки вовремя, когда мне было 18 лет, Новелла Матвеева мне подарила практически недоставаемый в то время, а купленный в «Книжной лавке писателей» двухтомник Лорки. Ну и вот пошло все это:
Вот все эти вещи наизусть я помню, не могу ошибаться. Вот это все:
Переводы Гелескула и Столбова действовали на меня просто совершенно магнетически. Потом, со временем, как собака ищет целебную траву, стал я с подачи Ахматовой, которая очень хвалила этого автора, читать Леона Фелипе — пока то, что было переведено. Потом стал смотреть вещи непереведенные в меру своего скудного понимания. Ну, конечно, Леон Фелипе при всем его несколько монотонном трагизме мне представляется величайшим поэтом, одним из величайших поэтов XX века. Ну, дружба с Павлом Грушко (Павел, если вы слышите меня, горячий вам привет) тоже способствовала некоторому интересу к этой готической, мрачной, несколько действительно одноцветной, черной, трагической испанской поэзии, которая в своем таком мрачном сюрреализме очень выгодно оттеняет советское бодрячество. И для меня, конечно, все это было очень значимым.
Потом так случилось, что я очень много прочел Габриэлы Мистраль. Я настолько люблю песню «Когда ищут спрятанный предмет», что просто… Я думаю, что из всей женской поэзии XX века (простите мне это гендерное различие) вот Матвеева и Мистраль — это два таких самых ангелоподобных существа. Ну, это все влияло как-то, понимаете. Я понимаю сейчас вот нынешним своим взглядом, что Рафаэль Альберти — это не бог весть какой поэт. Но когда тебе 12 лет и когда ты любишь море и сравнительно редко его видишь, то все вот эти…
Он же был человек морской, от моря оторванный. Ну, туберкулез у него был. И он вообще не знал, увидит ли он еще море, и мучительно переживал отрыв от него, а впоследствии и разлуку с родиной. Ну, как-то все действует очень на молодую душу.
Я думаю, что для формирования правильного читателя хорошие порции испанской литературы вовремя производят впечатление целительное, в частности Валье-Инклан какой-нибудь совершенно неожиданный. То есть вот эта любовь и побудила меня в этом вечере поучаствовать. Ну, когда скрипачка Ревич тебе предлагает почитать по твоему выбору испанские стихи под испанскую музыку в паузах между испанской музыкой, позаполнять перерывы между ней — ну, от таких предложений не отказываются. Я действительно очень люблю читать стихи вслух. Я совершенно зачитывал ими всегда всех друзья, и они не знали, куда деваться. Если тебе предлагают это сделать на фоне музыки хорошей, не представляю человека, который мог бы отказаться. Привет Мадриду!
«Как по-вашему, представляют ли сегодня ценность фильмы, снятые по сценариям Липатова («Анискин», «И это все о нем»)?»