Историческая проза вообще мне всегда кажется таким немножечко следствием, что ли, понятного нежелания смотреть вокруг. Знаете, в 37-м году Катаев сказал: «Сейчас нужен советский Вальтер Скотт, красный Вальтер Скотт», — и поспешил написать историко-революционный «Белеет парус одинокий», который в силу его исключительного таланта получился блистательно. Кстати говоря, вспомните, какой вал исторической прозы переживала русская литература при Николае Первом — в эпоху, когда писать о современности было не очень-то можно. Даже «Дубровский» остался в черновиках, не говоря уж о задуманном и, я думаю, тогда неосуществимом «Русском Пеламе». А когда Лермонтов написал «Героя нашего времени», то Николай назвал это омерзительной книгой и даже сказал о нем: «Собаке — собачья смерть».
«Чему учит повесть Пушкина «Станционный смотритель»?»
Миша, ну она не то чтобы учит. Пушкин вообще, как вы знаете, не очень дидактичен. Из всей дидактики у него самое лучшее — это стихи к маленькому Павлу Вяземскому:
Ну вот, это оптимальное совершенно обращение к читателю и к ребенку.
Нельзя требовать пользы и дидактики от искусства. Но если вас интересует смысл, который он туда вкладывал… Вероятно, первым его прочел Гершензон в книге «Мудрость Пушкина», расшифровав этот смысл с помощью картинок, висящих на стене у Вырина. Я не буду пересказывать эту работу. Но вы правы отчасти насчет гиперопеки. Это печальная и трагическая история действительно беспомощной, растворяющейся, слепой родительской любви. Ведь дочери Вырина очень хорошо было в браке, а он продолжал оплакивать ее трагическую судьбу. Вот через картинки там все это расшифровано. И Гершензон, я думаю, абсолютно правильно прочитал повесть.
«Разрастается скандал вокруг «Матильды». Это театр абсурда, трагикомедия или грядут серьезные последствия?»
Грядут серьезные последствия.
«О чем, на ваш взгляд, говорит перепалка Урганта и Соловьева?»
Ну, знаете, она говорит только о том, что какие-то серьезные вещи в обществе абсолютно табуированы, поэтому перепалка двух телеведущих — талантливого Урганта и чудовищного, на мой взгляд, Соловьева (но это моя частная оценка), чудовищного по нагнетанию довольно мрачной истерии, хотя тоже, наверное, талантливого в своем роде, только не совсем знаю, в какой области талантливого, — вот эта перепалка становится фактом культуры. Мне кажется, что это — ну, как сказать? — следствие некоторой патологии, перекоса болезни, потому что…
Давно я уже заметил, что российское общество сделалось очень непримиримо именно в вопросах культуры. И впервые я это заметил, когда позволил себе высказаться не очень уважительно о фильме «Русалка» (тогда меня еще показывали по телевизору). Потом я чуть менее уважительно высказался о Довлатове — и началась какая-то совершенно прямая и дикая истерика, которая мне была ну просто в принципе не понятна. Я не понимаю такого накала страстей по поводу разницы вкусов. Хотя мне еще Синявский когда-то предупреждал, он говорил: «Этические вопросы всегда гораздо более компромиссные, нежели эстетические. В этике можно уговорить, что что-то нравственно, а в эстетике никого уговорить нельзя. Вкусовые конфликты самые страшные, самые жестокие».
Мне кажется, что отсутствие нормальной повестки дня и, более того, отсутствие адекватной оценки вызовов и проблем приводит к тому, что в центре полемики оказываются фильмы. Ну, прав совершенно Юрий Сапрыкин, который сказал: «Мы спорим о фильме «Матильда», но ни одной внятной полемики по семнадцатому году сегодня просто нет». Люди боятся высказываться на эту тему. Не говоря о том, что они не знают совершенно фактической стороны вещей, и поэтому так оголтело полемизируют об оценках и о слухах. Ну, сплетни эти все посильно мы будем разоблачать.
Тут, кстати, вопрос:
«Как попасть на лекцию Кантор Юлии по семнадцатому году в понедельник, 18-го числа?»
