Вообще говоря, очень любит Рильке Миша Ефремов, он собственно с его текстами и поступал. Неожиданная такая вещь, мне кажется, он совершенно не по темпераменту ему. Однако — вот, по темпераменту. О нем должен говорить только человек, который глубоко его знает. Когда-то Давид Самойлов говорил, что русская поэзия должна скопом навалиться на Рильке и качественно его перевести, но я не уверен, что это возможно, потому что это поэт столь тонкого и сложного мышления, что куда уж там нам.
Хороший вопрос по «Июню», но не очень прилично о себе говорить, я вам отдельно отвечу.
«В «Доме листьев» описывается сон Джонни Труэнта — темнота, из глубины которой постепенно нарастает гул голосов и звуков, и все постепенно начинают кричать. Хорошо помню, что мне в детстве снился именно такой неприятный сон. Может ли это быть воспоминанием о рождении?»
Никогда об этом не думал. Наверное, может. Кошмар рождения, катастрофа рождения, может быть.
«В данный момент у нас вроде как постмодерн, то есть как вы сказали в недавнем эфире, трешак. Вообще, по-моему, каждую эпоху сменяла все более трэшевая, все упрощалось, опошлялось, все большее дозволялось. Какая стилистика придет на смену постмодерну?»
Много раз говорил об этом. Возвращается, совершенно закономерно, сложность. Вернется абортированный, искусственно прерванный модернизм — метамодернизм. Вот в этом будущее.
И вообще я не согласен, что всегда происходит упрощение. Посмотрите на барокко, вот внезапно, нипочему расцвела и развилась эта удивительная, цветущая, развесистая, многоэтажная сложность? Это совершенно не маньеризм, это не иссякание Возрождения, это наоборот, такое превращение, переход на новый уровень сложности.
Барокко — вообще моя слабость. Я люблю барочные романы, барочную композицию, и мне кажется, что это не только не изжито, а это будет возвращаться. Мне кажется, что и характерные для барокко темы — призрачность, вот это знаменитое «жизнь есть сон», все эти дела — это тоже никуда не уходит. Мне кажется, барочность русского символизма, например, его сложность и цветистость, и некоторая такая орнаментальность — это тоже очень, по-моему, здорово.
Я не думаю, мне кажется, наоборот, есть чередование усложнений и упрощений в истории. И как-то усложнение побеждает. Все-таки вектор мира — это усложнение, а не деградация.
«Почему программа, где два взрослых человека прямо и изощренно оскорбляют друг друга, так овладела всеобщим вниманием?»
Ну потому и овладела, что политкорректность и страх зажали всех. Люди перестали воспринимать всерьез политические дискуссии, их занимает полемика двух поэтов, двух рэперов, двух шоуменов. Вообще, может быть, права Оксана Акиньшина, которая сказала, что на роль властителя дум вместо поэта сегодня вышел шоумен. Это старая ее мысль. Она вообще девочка очень интуитивная — сейчас уже не девочка давно, она человек взрослый и умный. И вот мне кажется, что она права: шоумен вытеснен в ту позицию, которая прежде принадлежала поэту. Ему приходится усложняться тоже волей-неволей.
«Согласны ли вы, что перевод «Пьяного корабля» у Самойлова самый талантливый?»
Нет, мне кажется, что у Антокольского самый талантливый.
«Что роднило Самойлова и Рембо?»
Это-то как раз понятно. Ранняя зрелость, некоторое упоение пьянством, делириумом. Что ж тут такого?
«Что из современной русской новеллы вам нравится?»
Новелла — трудный жанр. Мне нравятся, например, рассказы Сенчина некоторые, но это не новеллы. Это как раз скорее именно рассказ в классическом русском смысле, «устареллы», как назвал это Успенский не без иронии. Мне кажется, что новелла — это то, что делает Мопассан, а не то, что делает, скажем, Чехов. Хотя у Чехова ощутим опыт Мопассана, отсылки к нему и полемика с ним. Я думаю, что сегодня нет новеллистов.
Пожалуй, Денис Драгунский. Вот его рассказы можно назвать новеллами, там всегда есть pointe, точка кульминации, смысл, сюжет, острота, внезапность. Да, у него эти крошечные новеллы, объединенные в циклы, они блистательны, конечно. А других новеллистов я сейчас, грешным делом, не назову. Все-таки, знаете, новеллу написать — это надо пройти европейскую школу.
