Вот тут цитата из меня приводится, насколько я… Цитируется, приятно мне очень это, стихотворение «А вот теперь я смотрю на то же, и каждый взгляд подобен язве. Того, чем жить, мне больше нигде не взять. Придумать разве». Спасибо. У меня да, у меня бывают такие состояния, и я, честно говоря, не вижу в этом ничего дурного, потому что действительно лучший стимул сочинять — это понять, что никто за тебя не напишет того, что нужно тебе.
Отвечаю на вопросы, пришедшие в почту, их довольно много, спасибо.
«Я пришел к выводу, что я трикстер, и всякий, кто решается на безрассудную любовь».
Хорошо бы, кабы так. Этого недостаточно, надо иметь доктрину и быть чудотворцем. Насчет того, кто решается на безрассудную любовь — это вы цитируете, конечно, Шварца. Помните, там волшебник говорит: «Слава безумцам, которые любят, зная, что это конечно», — вот я тебя полюбил, мне предстоит пережить тебя, да и затосковать навеки. А может быть, я превращу тебя в дерево и обовьюсь вокруг тебя плющом.
Для любви не требуется уж такое особенное безрассудство. Мне кажется, что подвиг трикстера более, что ли, серьезен и более морален в каком-то смысле. Любовь — это все-таки утешение не для всех, а для… Как вам сказать, не скажу — для слабаков. Была замечательная точка зрения, Базаровым высказанная: «Что же это за мужчина, который поставил всю жизнь на карту женской любви?»
Кто же автор стихотворения о Чаплине и Супермене? Иван Семенович Киуру, муж Новеллы Матвеевой. Знаете, я не уверен, что он обыгрывал именно цитату из Ханны Арендт, хотя скорее всего. Иван Семенович был очень начитанный человек, читавший на трех языках, и он в литинституте изучал английский, прекрасно знал финский, собственно его родной. Учился он вместе с Владимиром Смирновым, переводчиком Муми-сказок, и я собственно от него узнал, кто этот гений.
Он был, понимаете, блистательный поэт. Я многие его вещи очень люблю. «Где-то в далях созрел виноград, бог вина одарил его блеском. Но чему же, и рад и не рад я, шагая сквозным перелеском. Нет, не надобен мне виноград, его гроздья, огнем налитые. Мои кони умчались, уплыли в закат, ах вы, кони мои золотые». Ну, это много можно цитировать.
Я всегда у него любил больше всего традиционные такие вещи, «Вардане», например. «В пятом часу запевают сверчки о теплой и звездной ночи, в колючем лесу и в садах у реки звенят, как по камню, ключи». Но он больше всего ценил собственные верлибры, и действительно он был прекрасным верлибристом. Стихи его были очень сложно и тонко организованные, я всегда с наслаждением его читал.
Мне представляется, что в его позиции было колоссальное мужество, он всегда сознательно назначал себя вторым при Матвеевой. И хотя она-то как раз очень старалась популяризовать его стихи, она очень его любила. И сейчас, когда я смотрю архив, их переписку, ее воспоминания — видно, как она невыносимо мучилась без него. Она пережила его почти на 20 лет, даже больше, на 24 года. И при этом он всегда сознательно себя прятал в тень.
Но и поэт он был замечательный, и замечательный знаток литературы, и разговоры с ним были прекрасны — он все умел. Понимаете, вот он великолепный был, он и переводчик, и читатель, и плотник, замечательный такой умелец всего. Меня это в нем очень привлекало, что он — надо ли было починить крыльцо, надо ли было набрать каких-то целебных трав, которые он знал как настоящий такой знахарь, надо ли было быстро перевести какой-то текст. Столько он мне всего подсказывал по зарубежке, когда мне надо было что-то читать, а я не знал. И притом прекрасно я помню, как он рассказывал о визите Роберта Фроста в литинститут, и о его манере чтения, и о самом Фросте. Янину Дегутите они вместе переводили, Тудора Аргези. Это были блистательные переводы.
Вот мне кажется, что этот человек, которого не очень помнят и который действительно всегда оставался в тени, мне кажется, что сейчас время его перечитать.
«Расскажите о посыле фильма «Фантазии Фарятьева», нравится ли он вам?»
Мне очень нравится эта картина, как и все фильмы Авербаха. Но видите, посыл его сложнее, чем пьеса Соколовой. Мне кажется, что Авербах, как человек более зрелый и в каком-то смысле более циничный или, скажем, более трезвый, он снял замечательную картину о беспомощности этого фантазера. Он выглядит, конечно, трогательным романтиком, но он бессилен. А всегда будут любить Бетхудова, а не его. Царствие небесное силою берется, понимаете? А Фарятьев, мне кажется, все-таки размазня.
«Какие три книги на русском языке необходимо взять с собой в другую страну?»
Откуда я знаю? «А я с собой мою Россию в дорожном увожу мешке».
«Дима, откуда это менторский тон в разговоре про Украину? Ты уже третий после Венедиктова и Альбац».
