Один полностью

Кстати, и сама внешность его немножко пародирует лермонтовскую, то же желтое лицо, те же усики. Вспомним раннего, молодого Некрасова, еще не того бородатого изможденного, которого мы видим на портрете Крамского времен «Последних песен», а вот неавантажного Некрасова, с прижатыми к бокам локтями, молодого, с тем же жидким блеском глаз. Это такой Лермонтов спародированный, Лермонтов разночинный, низведенный в петербургские трущобы. Но, конечно, тема любви-ненависти, напрямую придя из Лермонтова, у него приобретает вовсе уж саркастические, вовсе уж такие, я бы сказал, издевательские обертона.

И третья особенность его лирики — понимаете, это удивительное сочетание лирики и сатиры. То, что впоследствии в своих лиро-сатирах довел до филигранности Саша Черный. Но, конечно, до некрасовских дворянских страстей, до некрасовского масштаба ему далеко. Мне кажется, что нотки издевательства, нотки черной насмешки у Некрасова, они сделались неизбежными, обязательными в настоящей лирике. Потому что все остальное стало казаться пресным. А он — как такая смоква хийская у Марциала. Вот эта ненависть, этот абсурд — это приправляет поэзию, действительно укол языку.

Мне кажется очень точным одно из некрасовских лучших военных стихотворений, это обращение крестьянина к солдату: «Так, служба! Сам ты в той войне бывал — тебе и книги в руки, да дай сказать словцо и мне: мы тоже делывали штуки». И он рассказывает о том, как они поймали бегущую французскую семью. «Поймали как-то мы семью — отец и мать с тремя щенками. Сперва ухлопали мусью — не из фузеи, кулаками». Но жена так рыдала, что они из жалости и ее, а дети, значит, «ломают руки, воют, скачут и хором бедненькие плачут». Так мы уж и детей, да. «Пришибли бедных поскорей, да вместе всех и закопали». Вот это такой триумф русской сентиментальности: «А тоже делывали штуки».

У Некрасова это очень органично, потому что у любого другого автора это все торчало бы диссонансом. Но Маршак правильно совершенно писал в своей статье, что Некрасов обладает таким жаром, таким темпераментом, что ему удается расплавить этот поток. И в нем все эти детали как-то появляются на равных.

Я уже не говорю о том, что из русской готики, из страшных русских стихов вот эта жуткая толпа мертвецов, которая сопровождает их на железной дороге, и после этого: «Кажется, трудно отрадней картину нарисовать, генерал?» — когда «выпряг народ лошадей и купчину с криком «Ура!» по дороге помчал». Никто так не ненавидел русское рабство, как Некрасов. И отсюда стихи про «холопа примерного, Якова верного»: «Люди холопского звания сущие псы иногда: чем тяжелей наказания, тем им милей господа». Вообще "Пир на весь мир", по-моему, величайшее свершение в русской поэзии.

Мы еще о Некрасове поговорим. Услышимся через неделю. Пока!

Доброй ночи, братцы!

Естественно, что сегодня главное событие не просто эфира, а, думаю, мировой литературы — это 70-летие Стивена Кинга, Степки нашего Короля, как называют его дружески российские фаны. Дорогой Стив, Стивен, вы, конечно, не помните один из бесчисленных автографов и одно из бесчисленных рукопожатий, которые вам случилось раздавать, раздаривать. Но для меня, в общем, очень важно, что вы существуете, работаете, что вы еще сравнительно молоды (по нашему времени 70 лет — детский возраст). И конечно, лекция будет сегодня про вас. Я построю ее как ответ на вопросы. Благо, многие, многие фанаты Степана нашего Королева прислали вопросы именно о нем. Когда-то Евтушенко написал «На смерть Чарли Чаплина»:

Я мерз, голодал, на меня и собаки, и танки рычали,

Я видел фашизм, я не видел живого Христа.

Но если бы не было грустного чертика Чарли,

Я был бы не тот и эпоха была бы не та.

Слава богу, у нас сегодня гораздо более радостный повод — Кинг живехонек и активен. Выходит роман совместный с сыном, выходит повесть. Все в порядке. Но если бы не было Кинга, эпоха была бы не та.