Вот это очень интересно, как ровно пополам развалился этот автор в следующих своих воплощениях. Бродский и Высоцкий — это тоже две половинки, две ипостаси Некрасова. Ну потому что стало невозможно сочетать патриотизм и гражданственность, они распались на два полюса этой личности. А Некрасов потому и страдал от биполярного расстройства, что поэт и гражданин в нем уживались еще, хотя и постоянно ссорились. Поэт действительно пытался оторваться от жизни и забыться, а гражданин, как чеховский человек с молоточком, все время напоминал ему о всемирной трагедии.
И эта биполярность, она в самой оксюморонности его названий: «Рыцарь на час». Ясно, что если уж на час, то конечно, не рыцарь. Но эта постоянная мания упрекать себя, и не случайно дневная и ночная часть там есть, есть «(Утром, в постели) О мечты!» — а есть часть ночная. Когда он идет ночью, как ему кажется, на могилу матери — непонятно, то ли сон кошмарный, то ли действительно. «В эту ночь я хотел бы рыдать на могиле далекой, где лежит моя бедная мать».
Макеев, кстати, очень четко показывает, где тут авторская мифология, а где реальность, потому что в реальности-то и мать не была святой, во всяком случае не была тем чистым ангелом, как в поэме, и отец не был таким уж зверем. Но Некрасову был необходим вот этот миф, отцовское и материнское начало он так же биполярно в себе ощущал.
Вторая особенность его лирики — это трагическая и, может быть, наиболее влиятельная любовная тема, потому что Некрасов первый, у кого любовь перестала хоть в какой-то степени быть идиллией. Наоборот, вот там поединок. И я думаю, что в этом смысле он гораздо откровеннее, резче, глубже Тютчева, который сказал «И роковое их слиянье и поединок роковой». У Тютчева тоже есть эта тема, но Некрасов решил ее гораздо откровеннее, в каком-то смысле грубее и, на мой взгляд, пронзительнее. Потому что в его любовной лирике прежде всего, конечно, адресованной к Панаевой, есть просто и цинизм, и брезгливость, и отвращение. Odi et amo — катулловская тема, любовь-ненависть.
Это опять-таки я могу ошибаться, наизусть это цитируя, но, пожалуй, у Некрасова любовная лирика впервые приобрела характер почти памфлетный, почти издевательский. Ну, господи помилуй:
То есть неправда, конечно, будет, что Некрасов в этом смысле первый. Некрасов — прямой наследник, прямой ученик Лермонтова и Гейне, этих двух демонов европейской поэзии. И не случайно, кстати говоря, его посвящение «Демону», оно явно совершенно просчитывается как адресация к Лермонтову. Он предполагал сделать комментарий, пояснение к этим стихам, но оставил эту затею автокомментария, ведь, по-моему, все понятно. «Где ты, мой ангел-хранитель, демон бессонных ночей? Сбился я с толку, учитель, с братьей болтливой моей». Братья болтливые — это, конечно, его стихи. Он, безусловно, вспоминает Лермонтова как своего искусителя. Все мечты и звуки навеяны лермонтовской поэзией.
И Некрасов действительно относился к Лермонтову как к мрачному искусителю, поэтому он пародировал его, все время надеясь как-то стряхнуть с себя колдовское очарование этих стихов, бесовское их очарование. Самая злобная пародия в русской литературе — это чиновничья «Колыбельная», где «Провожать тебя я выйду и махну рукой. Купишь дом многоэтажный, схватишь крупный чин, сразу станешь барин важный, русский дворянин». У него есть эта мучительная попытка преодолеть колдовское очарование лермонтовской музыки.
У него же, если помните, наверное, «Казачья колыбельная песня» самая мелодичная, самая околдовывающая из лермонтовских стихотворений. Я не знаю, есть ли в русской поэзии что-нибудь лучше, чем «По камням струится Терек, плещет мутный вал; злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал». Вот у него жесточайшая насмешка. И Некрасов действительно всю жизнь пытался переиродить Лермонтова. И действительно он гораздо циничнее в каком-то смысле.
