Вы правильно пишете, что… Юбилей уже даже не на носу, юбилей в России был вчера, а в Штатах только наступает.
Да, мне тут подсказывают, кстати, что одна из лучших ролей Питера Устинова сыграна в «Лоле Монтес». Он там, если вы помните, капельдинер и такой повествователь. Очень могучая роль.
Так вот, что касается кинговской высокой пародии — мы об этом еще будем говорить. У него есть, конечно, элемент пародии на готику. И «Salem’s Lot» потому, я думаю, так и нравится ему, что это не столько адаптация готики, сколько доведение её до абсурда, такое колоссальное преувеличение, гротеск в некотором смысле, конечно, а не просто растворение готики в современности — в отличие от «Revival», который как раз трогательно-серьезен, ну, потому что это книга старого Кинга, понимаете, Кинга, который уже вплотную прикасается к старости, к очень пограничному состоянию.
Время Кинга, конечно, далеко еще не прошло. И конечно, только сейчас начинают осознаваться многие его приемы. Элементы прямой пародии присутствуют в «Мизери». Во всяком случае тот роман, который пишет главный герой, он отчасти пародиен, а отчасти, кстати говоря, очень убедителен. Там замечательная сцена, когда героиня облеплена пчелами. Знаете, это высокий класс.
При этом в чем элементы кинговской пародии? Кинг пародирует не столько готику, сколько массовую культуру. Он вынужденно работает на поле массовой культуры, и поэтому самый ненавистный ему персонаж — это ее неразборчивый туповатый потребитель, который везде ищет победы добра, поэтому у Кинга добро почти никогда не побеждает. Он так ненавидит этого массового читателя, в отличие от своего постоянного читателя, что сцена, когда вот эту сумасшедшую медсестру писатель убивает именно пишущей машинкой — это великий символический акт. И кстати, то, что сознание массового человека распадается, оно метафорически выражено тем, что все больше букв исчезает из клавиатуры этой машинки, все более невнятным становится текст, как мышление этой безумной медсестры. Кинг пародирует масскульт, играя на его поле. И это одно из великих его достижений, конечно.
«У Романа Сенчина в «Елтышевых» Валентина Викторовна, оставшись одна из всей семьи, постоянно мучительно ищет встречи с внуком. Это борьба со смертью или с космическим одиночеством? Ведь ей необходимо видеть продолжение сына (а значит — и всей семьи) в этом внуке».
Это, конечно, необходимость единственного продолжения, ведь у нее никакого продолжения больше нет. У нее нет творческой реализации. У нее нет реализации в семье, от ее семьи ничего не осталось. Их быт сломался. Сломалась их жизнь. Это один из многих романов семейного упадка, начиная с «Дела Артамоновых» и кончая «Семьей Ульяновых». Вот я только что лекцию об этом читал. И «Елтышевы» достойно ставят точку в этом ряду. «Елтышевы» — это запоздалый ответ «Журбиным», это кочетовские «Журбины», переписанные с обратным знаком, транспонированные в минор и, кстати говоря, доведенные до очень серьезного уровня. Я ведь Сенчина считаю прозаиком очень классным.
И мне представляется, что в «Елтышевых» особенно мучительна тема страдания массового человека. Понимаете, какая история? Человек — он массовый и в некотором смысле картонный и шаблонный, предопределенный в огромной степени, детерминированный и массовой культурой, и пропагандой, и самой своей жизнью довольно пошлой. Но при этом страдания его настоящие, трагедия его настоящая. Вот об этой трагедии массового человека уважительно у нас практически никто не писал. Все герои «Елтышевых» — вообще люди неприятные (они и мне активно неприятные), но Сенчин же заставляет нас все-таки им сопереживать. Сопереживать не тогда, конечно, когда этот Елтышев-старший, мент, начальник вытрезвителя, травит перечным газом людей через отдушину. Нет конечно. И не тогда, когда он наживается. Хотя он очень скудно наживался на этом — должность его считалась хлебной, но он распоряжался ею неумело. Но при этом мы сопереживаем ему, потому что мир его рушится. Вот эта общность участи заставляет примерять его обстоятельства на себя. Я терпеть не могу людей, о которых написана эта книга. И даже, если угодно, эту самую Валентину я активно не люблю. Но когда она умирает, шепча внуку: «Ты Елтышев, Елтышев!» — ну, слушайте, тут слеза набегает все-таки.
