Хотя ни образовательную, ни национальную политику советской власти Кантор не оценивает положительно. Ну, она в своем праве, в конце концов. И она же историк. Ее дело — факты излагать. А ее личное отношение саму ее занимает очень мало. Это была довольно жестокая такая полемика, довольно интересная. И мне очень понравилось, что зал в нее включился, что ее начали заклевывать. Она героически отбивалась. Ну, это был такой интересный опыт. Я думаю, что мы эту лекцию повторим, потому что там действительно люди висели друг на друге и не расходились, что меня поразило больше всего. То есть назрел, видимо, этот насущный разговор — причем общий разговор, не только лекторский монолог, а общий разговор — о том, что такое были события семнадцатого года. Вот это для меня очень принципиально.
«Приходилось ли вам участвовать в передаче «Жизнь как в кино» или вы снимались только в рекламном ролике? »
Нет, и снялся, и буду сниматься. У нас запланировано несколько выпусков.
«Смотрели ли вы и смотрите ли американские боевики? Ведь они интересны тем, что герой-преступник может в любой момент свернуть с грязной дороги и стать порядочным человеком».
Леша, ну не во всех, а только в самых примитивных. Все-таки… Видите, какая штука? Вот для меня очень интересна в американском кино именно онтология зла. В американском кино волкодав прав, а людоед — нет. И там в общем, в серьезных фильмах, там нет чудесных превращений хороших, плохих, и наоборот. Там если плохой, то уж он непрощенный. Для меня один из величайших фильмов — это «Непрощенный» Клинта Иствуда. Помните, когда он пытается разводить кроликов или колупает сухую землю, у него ничего не получается, а когда он опять садится на коня и становится блистательным убийцей… Помните, как он грозный, страшный на этом коне, такой символ абсолютного зла? «Кому велено чирикать — не мурлыкайте».
Кстати говоря, мне очень нравится, что у Гора Вербински в «Звонке», когда уже девочку похоронили, она не перестает вылезать из телевизора. Зло непобедимо. Зло берется ниоткуда. Добро окружено злом, действует в его окружении. Я уж не знаю, какие американские боевики вы смотрите, но ни в одном из них я не видел перековки плохого персонажа. Совращение хорошего видел иногда (ну, как в романе «Вся королевская рать» и в его многочисленных экранизациях), а вот чтобы плохой перековался бы — никогда в жизни.
«Почему забыты ученики «горьковской школы» — например, Серафимович или Неверов ? Сам Горький также сейчас мало кем вспоминается, а ведь его феномен уникален в ХХ веке. Какая, по-вашему, школа зарождается в XXI? »
В XXI зарождается школа нелинейного повествования, во-первых. Ну, как? Понимаете, сейчас никакая школа, особенно в России, так она не зарождается. Происходит переписывание советской литературы. Почти все нынешние романы, печатающиеся сейчас (наверное, и мои не исключение), они либо реферируют к советскому опыту, либо отчасти растут из советской школы, из советской формы.
Очень забавно, кстати, бывает дурачить критиков. Вот так напишешь им, что «Июнь» имеет отношение к «Дому на набережной» — и все это повторяют хором, хотя никакого отношения к «Дому на набережной» (ни стилистического, ни фактического) «Июнь» не имеет. Вот под носом у людей лежат «Дети Арбата» — на них они не оглядываются. Вот это очень мне нравится всегда — так немножко сбить с панталыку. Или, скажем, написать, что в романе отражены три моих возраста — и смотреть, как все ищут там три моих возраста, хотя ни один из героев на меня совершенно не похож.
Но факт остается фактом: пока русская литература переписывает себя. Как правильно сказал Замятин: «Будущее русской литературы одно — это ее прошлое», — в статье с совершенно справедливым названием «Я боюсь». Но на Западе как бы расцветают очень многие школы новой наррации, прежде всего наррации нелинейной, я бы сказал, сетевой. И помимо этого, американский роман ищет новый материал, новые сюжеты, новые, еще не затронутые области жизни. И это, конечно, внушает определенные надежды. В меньшей степени это касается романа европейского.
Очень трудно сказать, как будет развиваться повествовательная школа XXI века. Уверен я в одном: социальный реализм свое отыграл. Современная русская реальность, да и вообще русская реальность может быть описана с помощью либо фантастики, либо гротеска. Всю деревенскую прозу может заменить одна только «лесная» часть «Улитки на склоне». Нужно больше сардонического, так мне кажется.
