«Соглашаетесь ли вы, когда Исигуро называют великим художником?»
При жизни никого великим называть нельзя, но он значительный художник. Иное дело, что, понимаете, меня несколько, может быть, раздражает восточная медлительность его романов. Я считаю, что при всем очаровании «Остатка дня» все-таки выход на главную тему и вообще начало хоть какого-то действия там осуществляется со слишком большой отсрочкой. Да, мы должны этого Дэвиса, этого дворецкого, понять, услышать, проникнуться его речью, чаще всего очень смешной, но все-таки мне кажется, что первая треть книги непропорционально затянута.
«В прошлых программах вы говорили об испанской поэзии и о запланированном концерте, на котором вы будете ее читать. Когда это будет? — это будет 24 октября, приходите в Консерваторию. — Ввиду актуальности темы хотелось бы поинтересоваться, знакома ли вам каталонская литература? Каков ее характер? Каковы отличия от испанской традиции?»
Ну, видите ли, я не настолько ее знаю, чтобы судить о характере и отличиях. Из всех современных авторов, кроме Альберта Санчеса Пиньоля, который был у меня в эфире тоже и мне книжечку подарил, как-то никто на ум не приходит. Очень милый человек Альберт Санчес Пиньоль, хороший и замечательный писатель, но читал я его, сами понимаете, не по-каталонски. Я вообще, честно вам скажу… Я уже написал об этом. Любой сепаратизм мне кажется упрощением, я его противник. Мне кажется, что интеграция — светлое будущее всего человечества.
«В мировой литературе много примеров того, как герой спускается в ад и получает новое рождение. Вспоминается «Золотой осел» Апулея, Амур и Психея, герой Данте, увидевший все ужасы ада и после этого пришедший в рай, герои Достоевского, Акутагавы. Смерть для общества, сошествие вниз и последующее воскрешение характерно для многих религий, для шаманских посвящений. Нужен ли человеку внутренний ад для нахождения душевной гармонии?»
Не-а, совершенно… Вот вы правильно говорите, что Достоевский в патологии ищет какое-то, ну если угодно, горнило для восхождения в рай, и для него чем глубже падение, тем стремительнее восхождение. Я этой точки зрения не принимаю. Ею слишком легко оправдать любые преступления. Кстати, Сараскина очень убедительно пишет о том, что обращение Порфирия к Раскольникову — «Станьте солнцем!» — все-таки выражает, конечно, очень завышенную его оценку. Не стоит, по-моему, говорить ни о каких подобных перспективах. Правда, Сараскиной больше нравится Свидригайлов. А мне и Свидригайлов не очень нравится. Хотя, конечно, как персонаж он гораздо привлекательнее, чем трехнутый студент в его порыжелой шляпе. Раскольникова очень не люблю, красавца. Его попытался изо всех сил Тараторкин сыграть приличным человеком — все равно не вышло. И прав Волгин, что красавец для Достоевского — это черная метка. Я не люблю вот этой идеи, что надо нагрешить и покаяться. Точно так же идея смерти и воскресения — ну, понимаете, это не для всех. Трикстеру это необходимо, потому что бродячему учителю иначе просто не поверят. А в принципе я совершенно не уверен, что надо обязательно умирать и воскресать. Напротив, мне нравятся люди, которые живут ровной здоровой жизнью и излучают такое же ровное здоровое тепло.
«Можно ли лекцию по Борхесу?»
Толя, нельзя, потому что я не вправе это делать. Есть право любви. Я Борхеса не люблю. Не люблю Кортасара, допустим. Маркеса я люблю из всей великой плеяды. Поэтому — извините, никак. Я просто не чувствую вправе себя прикасаться к теме Борхеса. При всем уважении такие тексты, как «Фрагменты апокрифического Евангелия», я не знаю, некоторые сонеты, вот эта новелла про ножи, которые доиграли драку своих хозяев… Ну, очень много хороших вещей. Но в принципе я, грех сказать, написал когда-то фразу, от которой совершенно не отрекаюсь: «Борхес — самое живое из всех мертворожденных явлений по обе стороны океана». Это какая-то совершенно мертворожденная литература, ничего не сделаешь.
