Я не думаю, что он был талантливее. Никулин, конечно, разнообразнее. Но Вицин, понимаете, не сыграл своей положительной роли, как мне кажется. Вицин не осуществился как большой трагический актер. Вот Никулину повезло в этом смысле — он в «Андрее Рублеве», в «Двадцать лет без войны» и в «Чучеле» сыграл настоящие великие трагические роли. А Вицин — ну, в силу, наверное, сложностей своего характера, своей замкнутости — он все время ходил вокруг великих ролей (как, например, в «Женитьбе Бальзаминова»), но ему такая роль не досталась. Вы знаете, какой это мог бы быть Полоний замечательный! И вообще мне кажется, что он во многих отношениях оказался рабом амплуа.
Многие вот жалеют, что Гайдай перестал снимать троицу, а мне кажется, что вот эта звездная троица — Никулин, Вицин, Моргунов — она в известном смысле исчерпала себя, им некуда было развиваться. И Гайдай совершенно прав был, что не хотел без конца тиражировать эти приемы и снял совершенно другую, удивительную булгаковскую черную комедию «Иван Васильевич меняет профессию». Шок от ее появления, кстати, довольно точно изобразил Шахназаров в «Исчезнувшей империи».
«Читаете ли вы книги издательства «Kolonna publications. Митин журнал»? И если да, то как оцениваете то, что они издают?»
«Митин журнал» читаю. Мне в свое время приходилось читать Волохонского, «Finnegans Wake», его переложение. И он заклал российскую азбуку «Поминок по Финнегану». И естественно, мне приходилось читать в «Kolonna publications» Фланнери О’Коннор. Насколько я помню, там выходила «Мудрая кровь». Да и вообще я слежу за их публикациями. Улитина они печатали. Ну конечно, слежу. И вообще они делают благое дело.
Вот не буду сейчас отвечать, к сожалению, о литературе Французской революции. Но если кто и предрекал ее, то, наверное, с наибольшей степенью достоверности Вольтер. Думаю, что в огромной степени Руссо, потому что… Ну, они делали разные вещи. Понимаете, вот Вольтер расширял, конечно, тематические и интонационные границы литературы, позволяя себе вслух говорить то, что было не принято, то, что вызывало, конечно, естественные вполне обвинения в кощунстве. Между прочим, я думаю, что вся традиция французской сатиры, вызывающе неполиткорректной и кощунственной, все традиции Charlie Hebdo были, я думаю, заложены «Орлеанской девственницей», о которой даже Пушкин, при всей любви к этому тексту, отзывался довольно иронически, говоря: «Что же делает Вольтер? Он подгребает угли к костру Жанны д’Арк». Это, в общем, довольно поздняя зрелая оценка, и вполне объективная.
Что делал Руссо? Вот то, что делал Руссо — это более интересно. Понимаете, конечно, не Лев Толстой был зеркалом Русской революции, а Русская революция была зеркалом Льва Толстого, потому что Лев Толстой поднес к лицу России зеркало с такой высокой разрешающей способностью, что, увидев себя в нем, она отшатнулась и не смогла жить по-прежнему. Лев Толстой своими приемами, своим отказом от любых условностей разрушил условности и конвенции обычной жизни, поэтому он расшатал русское сознание больше, чем Гоголь, которого обвинял в этом Розанов, больше, чем все мастера социального реализма в диапазоне от Помяловского до Решетникова, до Слепцова. Он сказал больше, потому что он сказал точнее. Он отменил очень многие существовавшие договоры.
Так вот, для Русской революции это сделал Толстой, а для Французской — Руссо. Почему? Ну конечно, не благодаря «Новой Элоизе», которая милая такая психологическая вещь, но далеко не того масштаба, а благодаря «Исповеди», главным образом. Потому что «Исповедь» Руссо — это рассказать о себе всо, рассказать о себе такое, что даже думать стыдно. И вот эта новая степень открытости и новый градус изобразительной яркости — это сделало для революции, мне кажется, больше, чем все остальные.
Хотя Руссо — фигура для французской литературы в общем периферийная. Швейцарские его странствия, его совершенное неумение вести себя в свете, его дикая неконтактность, отсутствие у него прочных уважительных отношений с мэтрами — мне кажется, все это сделало его маргиналом. Но этот маргинал был все-таки, что хотите, центральной фигурой французской литературы.
Вообще говоря, роман современный европейский создан двумя «Исповедями» — «Исповедью» Блаженного Августина и «Исповедью» Руссо. Из этого вырос Пруст, из этого вырос европейский роман воспитания, флоберовское «L’Éducation sentimentale», из этого выросли все так или иначе значимые французские тексты Новой волны, потому что это повествование о том, о чем не говорят, еще один новый поворот винта, еще одна новая планка изобразительности. Поэтому Руссо, мне кажется, главный персонаж из предвестников Французской революции.
«Почему капитану Лебядкину посвящена такая большая статья в «Википедии»?»
