Ну, потому что капитан Лебядкин стал основателем новой литературной манеры. Это герой «Бесов», который в романе играет роль служебную абсолютно. Там гораздо важнее его безумная сестра, но сам Лебядкин, по большому счету, в фабулу не встроен — он, так сказать, не пришей рукав. Но он является носителем абсолютно новой литературной манеры — тогда пародийной, а впоследствии и мейнстримной вполне. Из его стихов «Таракан не ропщет!», где:
— из этого выросла вся поэзия обэриутов. И конечно, Олейников — «Таракан сидит в стакане. Ножку рыжую сосет»,— он отсылается к этому совершенно отчетливо.
Просто другое дело, что и Лебядкин, и поэты-обэриуты — это поэты эпохи смещенных нравственных ориентиров (вот о чем мы все время говорим), эпохи перепутанных ценностей. Поэзия Лебядкина с ее идиотизмом в общем, высоким идиотизмом — это именно поэзия смещенных критериев (о чем тогда многие и говорили). Зоя Бажанова, жена Антокольского, впервые услышав Заболоцкого, сказала: «Это капитан Лебядкин»,— на что Заболоцкий очень уважительно сказал, что считает его великим предшественником. Так что Достоевский угадал, как будет выглядеть поэзия эпохи смещенных иерархий — эстетических, социальных и, если хотите, нравственных.
Вернемся через три минуты.
Продолжаем разговор.
«Алексей Толстой многие годы после смерти Блока пародировал его: в «Хождении по мукам» — Бессонов, в «Приключениях Буратино» — Пьеро. А как Блок относился к Толстому?»
Да знаете, никак не относился, насколько я понимаю. Дело в том, что человека гораздо больше обижает игнорирование, нежели прямая вражда. Алексей Толстой (наверное, он имел для этого какие-то основания) считал себя крупным писателем уже в ранние годы, уже в годы акмеизма и российского символизма. Но он как-то засветился тогда в литературе только несколькими довольно смешными скандалами: в истории с обезьяньим хвостом, которая так обидела Сологуба (вы можете прочитать это довольно подробно, всю эту смешную скандальную хронику), в истории с дуэлью Вакса Калошина (Макса Волошина) и Гумилева, где он был секундантом, насколько я помню, Гумилева. Могу путать, кстати. По-моему, Гумилева. В общем, как бы то ни было, он действительно довольно много светился в трагикомических историях. Вторая его жена Соня Дымшиц вообще была такая женщина скандальная. А потом еще более скандальным был развод Крандиевской и уход к нему.
А в литературном отношении, прости меня господи, ранний Толстой ну совершенно ничего из себя не представлял. Он страшно обижался на символистов, которые его не замечали, на акмеистов — еще больше. Поэтому «Бродячую собаку» он вывел в образе подземной клюквы, в виде кабаре «Подземная клюква» в «Егоре Абозове» (на мой взгляд, первом его романе, в котором есть проблески таланта). До «налымовского цикла», до «Мишуки Налымова» все, что он писал, было, по-моему, совершенно фельетонно.
На него сильно подействовала война. Вот его репортажи с войны и его заметки, написанные тогда же, и его первые серьезные рассказы 1914–1916 годов — что-то они из себя представляли. Но с какой стати, простите, Блока — первого поэта эпохи — должен быть интересовать бытовик? У Толстого были поэтические попытки, на мой взгляд, недурные. Две книжки стихов он выпустил, таких фольклорных. Но это уровень… максимум это могло заинтересовать Ремизова, и то Ремизов гораздо лучше. Поэтому у меня есть ощущение, что Блок просто ничего про него знал, и Толстой всю жизнь сводил с ним за это счеты.
«Мне кажется, что в своей трилогии Толстой пародирует не только Блока, но и Чехова. У того «Три сестры», у Толстого — две. Чеховские все мечтали работать, а эти: «Вот вам работа! И вот вам Москва!» Меняется жизнь, обстоятельства — и Вершинин становится Рощиным, Тузенбах (если бы выжил) — Телегиным. По типажам Маша — Катя, Ирина — Даша. Вот только Илья Ильич Телегин (Вафля) из «Дяди Вани» никак не ложится в эту схему, хотя Толстой ее буквально навязывает».
