Да, я, честно говоря, лекции Аствацатурова очень люблю и самого его высоко ценю, и проза его мне нравится. Вот вы спрашивали об ошибках молодости. Мне кажется, что его оба романа — это замечательный совершенно (ну, «Люди в голом» особенно, конечно) пример беспафосной насмешливой литературы о себе. А вообще Аствацатуров — хороший.
«Как вы думаете, почему расстаться с нелюбимой женщиной намного проще, чем с нелюбимой работой?»
Ну, Слава, это как раз очень объяснимо: потому что с работой-то не жить. Дело в том, что расставание с женщиной — это всегда очень резкая перемена жизни. Мужчина дико страшится одиночества. И правильно делает, потому что одиночество способно с ума свести. Мне кажется, что работа, во всяком случае для мужчины,— это такая вещь, которая от него не уйдет, ну, потому, что она всегда найдется, найдется что делать. А вот женщина… Потерять женщину — значит, очень часто потерять душу, потерять себя.
«В «Харвинаш» вы открытым текстом говорите вещи, которые раньше старались проговаривать аккуратнее. У вас что-то изменилось в жизни? Или это у нас в жизни что-то изменилось?»
Слава, клянусь вам, никакой открытости не прибавилось, все то же самое. Просто, может, я тоже перестал хотеть быть хорошим для всех. Но я никогда этого, грешным и делом, и не хотел.
«Почему экранизировано так мало произведений Булычева?»
Это легко, это легко объяснить. Понимаете, Булычев, как бы к нему ни относиться — как к Игорю Можейко или как к Киру Булычеву,— он в любом случае настоящий, первоклассный писатель. Достаточно вспомнить роман «Поселок». Он создатель атмосферы. Или «Середина жизни», понимаете, или «Умение кидать мяч». Он мастер тайны. Хотя он много очень иронической фантастики написал, но он любил и умел создавать атмосферу. А атмосфера в кино — это то, что экранизируется труднее всего.
Мне вообще кажется, что Булычев — это кладезь сюжетов. Но для того, чтобы эти сюжеты снимать, нужно сохранить его такое странное довольно отношение к миру, понимаете, состояние такого постоянно удивления (может быть, потому, что он был ученый и весь мир воспринимал как тайну). Но проза Булычева — это проза тайны, проза постоянного удивленного восхищения божьим чудом. Мне кажется, это надо как-то сохранять, а это очень трудно.
«Вы сказали: чтобы понять писателя, надо найти его душевную травму, для преодоления которой он стал писать. Травму Пушкина вы утаили. Сказали, что знаете, но не скажете».
Наташа, да меня вот сейчас и Вене об этом спросили. Почему-то это всех зацепило. У Пушкина, я думаю, такая травма была не одна. Но если в самом общем виде, то он ее выразил в «Поэте»:
Проблема в том, что Пушкин сознавал колоссальный масштаб своего дарования, масштаб нечеловеческий, больше, чем человек может вынести. И конфликту чести и совести, условно говоря, или конфликту души и изначальных данностей, на нее навьюченных, посвящена бо́льшая часть его лирики. Конечно, для Пушкина конфликт между человеком и его даром, конфликт между человеком и его честью, его моральными обязательствами, историей предков, историей страны — это один из самых живых конфликтов. И если в молодости он разрешал его однозначно в пользу личности, то потом — безусловно, в пользу государства, родины, предков, истории и так далее.
В этом смысле «Моцарт и Сальери» написаны в некотором смысле на середине, на переломе жизни. Я думаю, что здесь серьезный внутренний конфликт. И правы те (их довольно много), кто видит в Пушкине не только моцартианское, но и сальерианское начало, потому что именно Сальери — это носитель идеи и смысла чести, жесткого такого к себе отношения. Я думаю, что убийство Моцарта — это в огромной степени и самоубийство. Как, кстати, об этом писала и Ирина Сурат очень верно. И об этом же писал Минкин. Меня тут, кстати, многие спрашивают, как я отношусь к статье Минкина об Онегине. С огромным интересом отношусь. Привет вам, Саша! И я бываю согласен, бываю не согласен, и почти всегда не согласен, но Минкин обладает счастливым даром писать увлекательно. Все, что он пишет, интересно.
