И вот у меня возникло ощущение, что отсутствие иронии по отношению к себе — это знак плоскости, знак внутренней пустоты. И поэтому, конечно, не просто можно, а нужно подвергать историю травестированию, пародированию, осмеянию. Правда, опошлять, скажем, Ленина, снимая довольно пошлые комедии из жизни революционеров десятых годов, — это право, мне кажется, надо заслужить, потому что все-таки кое-что полезное-то они сделали. Но и Ленин сам по себе — тоже такая довольно карикатурная фигура, по крайней мере в анекдотах.
Надо сказать, что эти анекдоты сочинялись от любви. И это очень важно. Юмор — это еще одно проявление любви. История в таких сюжетах не обязательно деконструируется, она иногда переосмысливается, иногда как-то радостно, весело таким образом признаются в добрых чувствах к ней. Поэтому у меня есть глубокое внутреннее ощущение, что да, действительно, снимать сюжеты на исторические темы… Даже больше вам скажу: рисовать карикатуры на темы политические — это какая-то, да, такая норма жизни. Иначе очень многое, как мне кажется, просто уйдет в подсознание и будет там нагнаиваться.
«Вы часто говорите, что порядочных людей и подонков рассудит история, и им придется существовать параллельно, не пересекаясь, она их разделит. Хотелось бы в это верить. Но как не пересекаться, когда каждый день мы соприкасаемся в общественном транспорте, в магазинах, на улице? Я вообще не представляю, как могут жить параллельно эти две противоположные категории людей».
Миша, я ведь говорил не о порядочных людях и подонках. Это довольно примитивное деление. Я говорил о людях прошлого и людях будущего, а они… ну, это так придумано в истории, что они не сосуществуют, они существуют в разных мирах. Это при советской власти тема постоянного противостояния интеллигента и, условно говоря, антиинтеллигента — она была и основой художественной прозы, и многих киноконфликтов. И хорошему мальчику постоянно приходилось как-то бороться с дворовой средой, но это потому, что существовал дворовая среда. Больше того — потому что всем приходилось более или менее действительно ездить в одном общественном транспорте и соприкасаться на работе.
Советский проект закончился — не знаю, к счастью ли, к сожалению ли, но людей развело по абсолютно разным сферам. Одни ездят в общественном транспорте, другие — в личном транспорте. А третьи ходят пешком. А четвертые летают. А пятым не надо вообще ходить на работу, и они выходят из дому только для рекреации. В одних дворах живут одни, в других — другие. И пересекаться эти категории населения перестали. А если и пересекутся, они друг друга просто не узнают — они выпали из поля зрения друг друга, они взаимно не опознаются, исчезли маркеры. Ну и так далее.
То есть, конечно, есть люди, которые постоянно угрожают, говорят: «А, вот вы там у себя зажрались, а мы придем», — ну, эти их угрозы постоянные. И вообще мы сегодня существуем в обстановке непрерывных угроз, ничего не поделаешь. Оппозиционеры грозят власти, хотя и довольно мягко (Навальный — довольно жестко), ну а власть угрожает оппозиционерам. Пацифистам угрожают вояки. Пацифисты ничего в ответ не говорят, потому что пацифист угрожать не может. Все время говоря: «Ох, мы с вами встретимся! Ох, мы с вами увидимся!» Ну, на этот случай нужно действительно владеть какими-то навыками либо самообороны, либо маскировки, либо мимикрии, либо просто не пересекаться с людьми, имеющими задачу — отравить вам жизнь. Где вы с ними можете пересечься? Профессии у вас разные. В магазинах вы стоите разных, и в очередях. И самое главное, что вы умеете становиться невидимыми. Может быть, это спасительный такой механизм.
Во всяком случае, советская искусственная среда, где герои, условно говоря, Шукшина, Трифонова, Маканина, Аксенова и еще при этом деревенской прозы варились в одном социуме и из-за отсутствия частного автотранспорта ездили в одних автобусах, — эта среда распалась, атомизировалась. И может быть, это как раз одно из немногих положительных достижений постсоветской эпохи. А главное, что всем стало уже не до того, чтобы выяснять отношения, всем стало друг не до друга. Главная ситуация сейчас — спасаться.
