Вы правы совершенно, что корни поэтики Аксенова и корни мировоззрения Аксенова, конечно, находятся в тридцатых годах. И Саша Панкратов — это человек того же поколения, что родители Аксенова, и прежде всего — Евгения Гинзбург, его боготворимая мать, автор «Крутого маршрута». Да, некоторое суперменство было этим героям присуще. Ну, это не называется суперменством, это называется байронизмом. Вот сам Аксенов называл таких героев байронитами. Но обратите внимание (пардон за каламбур), что это очень ранимый байронит, что Лучников как раз терпит полное оглушительное поражение — не в последнюю очередь по причине своего суперменства. Понимаете? Потому что суперменство Лучникова — это отчаянная попытка возродить русский байронический тип, а в XX веке (о чем ему уже говорят все его однокурсники) это приводит к появлению совсем другого типа — становишься таким «мобил-дробилом». Я боюсь, что Лучников именно в силу своего суперменства, в силу попытки соединить два народа, сцементировать их собой, он обречен с самого начала.
Вот насчет Рыбакова, насчет Саши Панкратова — тут все сложнее. Дело в том, что Саша Панкратов — это принципиально новый советский тип. Это те граждане нового государства, которых это государство породило. И потом сталинская реакция начинает его убивать. Понимаете, ведь это роман не про Сашу Панкратова в строгом смысле. Я недавно перечитывал «Дети Арбата» — умная глубокая книга, которая не была по-настоящему прочитана в восемьдесят седьмом году. Вот тридцать лет прошло, а мы все еще ее не прочитали. Это же книга не про Панкратова, это книга про Юрока. Это книга про то, как Юрок вытесняет Панкратова, про то, как люди нового мира, задуманные для жизни в этом новом мире, вытесняются из него приспособленцами и подонками, потому что революция антропологическая, которая была анонсирована и задумана, она не осуществилась.
Такие люди, как Саша Панкратов и, не в последнюю очередь, как Варя… Там же есть вот этот неотразимо привлекательный, чудесный женский образ вот этой рано повзрослевшей девушки тридцатых годов, которые были в чем-то и умнее своих мальчиков. Это же, понимаете, такие девушки, как Елена Ржевская в частности, жена Павла Когана, как Люся Боннэр, жена Севы Багрицкого. Это девочки, понимавшие гораздо больше, чем мальчики, в силу своего такого наивного байронизма советского. Но этих людей вытесняет и губит сначала (это очень точно показано у Рыбакова) система репрессий, а потом — мировая война. Саша и Варя гибнут на войне — вот в чем проблема.
Эта война была затеяна для того, чтобы новое гениальное поколение модерна истребить и в России, и в Европе. И надо сказать, что во многом они преуспели. Всякая война — она не для того, чтобы решать накопившиеся противоречия, а она для того, чтобы затормозить прогресс, для того, чтобы истребить людей нового типа. Поэтому вы совершенно правы насчет Рыбакова и насчет Панкратова.
Через три минуты вернемся.
Продолжаем разговор. Я начинаю уже немножко почитывать письма.
«Будете ли вы публично читать стихотворение «Разрыв»?»
Ну а что не прочесть? Ну, это просто приятно, что то ли человек был на недавнем «Квартирнике», где я читал какие-то новые стихи, то ли пошла по Сети эта вещь. Хотя надеюсь, что не пошла. Ну, просто не хочется публикации. А так буду, конечно. А что там такого особенного? Там же собственно речь идет… Ну, это лирическое стихотворение, во-первых, а не письмо счастья. Во-вторых, там речь идет же не о народе в целом, если вы читали, а там речь об определенной части народа, у которой нам долгое время предлагали учиться, и она тоже вынуждена, как-то должна была с нами мириться, с нами считаться. А теперь просто этой необходимости больше нет, вот и все. И это замечательный знак эпохи.
Вот давайте я, например, возьму сейчас, я так подумал, возьму да и прочту я его на вечере в поддержку политзаключенным — мне кажется, самое место — в Сахаровском центре. Приходите, кстати. Это будет в четыре часа дня в следующую субботу. Я там буду выступать, наверное, первым, потому что мне надо будет быстро оттуда уехать и еще лекцию детям читать в Ермолаевском. Но давайте, да. Вот возьму — да и прочту. И ничего в этом нет особенного. Вообще давайте я буду там читать только новые стихи, в которых присутствует, на мой взгляд, несколько больше определенности. И манера, в которой я их пишу, для меня тоже довольно новая. Давайте попробуем. Что уж тут? Чего нам бояться? Все свои.
Это будет в Сахаровском центре, вечер в защиту политзаключенных, вход свободный. Там каждый может оставить какое-то даяние, но никакого официального сбора денег не будет, а просто вот соберутся люди их поддержать. Это будет в следующую субботу в Сахаровском центре, в четыре. Вот я таким образом еще и ненавязчиво прорекламировал этот вечер, отвечая на ваш лестный для меня (спасибо) и приятный вопрос.
Спасибо опять же за комплименты по поводу революции.
