«Назовите книги или статьи, в которых история революции и советская история изложены объективно?»
Все, что пишет Стивен Коткин — мне кажется, лучший из современных исследователей американских, принстонских, лучший из современных исследователей русского XX века. Это касается его книги о Магнитке, его книги о распаде о СССР и его книги о Сталине, второй том которой сейчас на подходе. Ну и потом, знаете… Да много, много сейчас. Вот вышла книжка Чайна Мьевиля, чей киберпанк и постпанк мне совсем не нравится, а «Октябрь», по-моему, замечательная книга, интересная. И она, по-моему, переведена. Если не переведена, то она находится на подходе опять же. Есть довольно занятные книги на Западе об истории Первой и Второй мировых войн как единого опять-таки процесса. И вот там многое сказано о Русской революции как следствии войны, там такой предельно уже объективистский взгляд. Но сейчас я вам сходу не назову.
А из лучших книг о Русской революции… Знаете, все равно я настаиваю на том, что дух времени пойман у Джона Рида. Он был гениальный американский репортер. И то, что эта книга так нравилась Ленину и так не нравилась Сталину — это лишнее доказательство того, что дух революции он поймал. Это умная книга, настоящая.
«Посоветуйте пьесу для аудиотеатра».
Черт его знает. Понимаете, я никогда не понимал по-настоящему, чем радиотеатр отличается, то есть вот какие особенности должны быть у аудиопьесы, чтобы она, так сказать, хорошо слушалась. Эти особенности есть, несомненно, но они чрезвычайно сложны и трудноуловимы. Из тех аудиопьес, с которыми я лично знаком, наверное, я назвал бы замечательную, сравнительно недавнюю пьесу Лаши Бугадзе «Навигатор», которая уже победила на конкурсе BBC. Вот мне недавно выпала честь ее на русский переводить как раз — с английского, конечно, не с грузинского. Это очень хорошая пьеса, по-моему, очень печальная. И вообще Бугадзе — талантливый драматург. В общем, если мимо вас эта пьеса проплывет, я бы вам ее рекомендовал. Я помню, в моем детстве была такая книга экзотическая… Какие удивительные тексты переводили все-таки в России семидесятых годов! Это был сборник японских радиопьес. Я ее с большим увлечением читал.
«Лосев, возражая Бахтину насчет Рабле, считал его смех не столько сатирическим, сколько самодовлеющим, служащим для успокоения и примирения с той реальностью, которую он описывает. Такой смех Лосев называет откровенно сатанинским, и, — цитата, — «реализм Рабле в этом смысле есть сатанизм». Не замечаете ли вы в раблезианском карнавале «сатанических» интенций?»
Знаете, Алекс, вот мне, пожалуй, одинаково не близки Лосев и Бахтин, но если выбирать между ними, то как бы… Знаете, как вот говорил Тургенев: «Я не люблю ни вас, ни Чернышевского, но вы лучше, потому что вы — просто змея, а Чернышевский — змея очковая». Вот если выбирать, то мне все-таки ближе чем-то Бахтин — наверное, потому, что лосевская религиозность, такая прокламированная, она очень часто заставляла его, мне кажется, вносить дополнительные и не вполне оправданные акценты в филологию, как бы так рассматривать все с религиозно-нравственной, с моральной точки. И я не вижу у Бахтина, и тем более у Рабле, абсолютно никаких сатанических интенций. Это не самодовлеющий юмор. Это все равно что Писарев называл самоцельным, самодовлеющим, имморальным юмор Щедрина.
На самом деле, во-первых, юмор Рабле в достаточной степени бунтарский — что, вероятно, и действовало на Лосева таким тоже лично задевающим и не очень приятным образом. Иерархии Рабле — они вовсе не сатанические. И я не стал бы, кстати говоря, уж так подчеркивать пресловутую карнавализацию. Карнавализация — термин Бахтина. Ну, просто Рабле ему показался удобным объектом, удобным материалом, чтобы на нем это продемонстрировать. На самом же деле никакой особенной карнавализации, о которой, кстати, очень хорошо пишет и Эко в «Имени розы», лично у Рабле нет. Рабле очень традиционен в морали, он как раз моралист.
