И мне кажется, что сама идея Телемской обители — это идея глубоко моральная, просто это идея свободы, ведь Телемская обитель используется не для разврата, а для свободного творчества. Понимаете, это такой прообраз Касталии у Гессе. И мне представляется, что пафос бутылки, вот «drink», «пей» — это не пафос жизнеприятия, это пафос активного познания. Ну, где же у Бахтина и, главное, у Рабле где — где у него сатанические тенденции, когда Рабле — это на самом деле такой веселый пересказ основных принципов гуманизма? Ну, гуманизм — что говорить, он, может быть, не очень согласуется с ортодоксией, но, вообще-то, мне кажется, что никакого принципиального противоречия здесь нет.
И мне один православный священник, такой яростный, я помню, в 91-м году доказывал, что гуманизм — это сатанизм, потому что в мире гуманизма человек поставлен в центр мира, а не Бог. Так ведь человек-то по чьему образу и подобию создан, ребята. Ну не надо уж впадать в такой геоцентризм, что у вас человек будет вообще низведен на уровень муравья. Рабле — защитник абсолютно традиционных ценностей. И если вы перечитаете все пять частей «Гаргантюа и Пантагрюэля», вы удивитесь, какая это нежная и, в сущности, сентиментальная книга.
Понимаете, это все равно что видеть в Вийоне одну грубость, пошлость и жаргон тюремный. Ну, Вийон-то как раз гораздо более морален, чем его, так сказать, вечные судьи, которые все время пытаются ему навязать бесчеловечность. Вийон-то как раз очень человечен. И «Большое завещание» — это один из манифестов затравленной человечности (о чем у Мандельштама такая замечательная статья «Франсуа Виллон»). Я думаю, что как раз некоторая реабилитация Рабле и даже возвращение его в круг детского чтения — это сегодня насущнейшая потребность эпохи.
«Что делать, чтобы не повторялась история героев фильма Иоселиани «Апрель», когда быт губит любовь? Стоит ли сохранять семейные отношения людям, любящим друг друга, но склонным к постоянным конфликтам?»
Ну, видите ли, «Апрель» не совсем про то. Мне сейчас, так сказать, может быть, надо пересмотреть. Это первая картина Иоселиани, еще короткий или во всяком случае средний метр. Но сводить ее к тому, что быт губит любовь… Нет, она не про это. Нет, она как раз, наоборот, скорее про то, что быт входит в любовь, что это фильм такого иоселиановского жизнеприятия. Знаете, я бы это сформулировал словами Кушнера:
Вот так бы я ответил. Потому что Иоселиани вообще живет таким пафосом включения всего в общую орбиту жизнеприятия. Такое счастье. Понимаете? И его «Жил певчий дрозд», как человек умирает от этого счастья, от избытка включенной, такой разрывающей сердце радости. Это, мне кажется, проблема довольно интересная.
У Катаева есть об этом ранний рассказ. В общем, у меня есть такое ощущение, что люди, склонные к конфликтам, просто любят друг друга, вот и все, потому что процесс взаимного притирания — это самое интересное в любви. И даже я больше вам скажу: людей, не склонных к конфликтам, не бывает. Я в общем избалован такой идеальной любовью, которая проистекает практически без ссор, но это не значит, что она лишена внутреннего конфликта, и это не значит, что она лишена быта. Быт — это как раз то, что придает любви, понимаете, приземленность, какое-то, если угодно, высокое наполнение.
А что делать влюбленным, если они не заняты бытом? Мне кажется, что здесь есть как раз такой высокий божий замысел. Потому что если бы их не изгнали из Рая, то какая бы это была… Что это за любовь в Раю? Что там делать? Об этом замечательная песенка Богушевской «Легенда о дереве», которая кажется мне самым ее совершенным поэтическим произведением.
«Что вы думаете о творчестве Сергея Шаргунова? Меня что-то не убеждает».
Ну, вас не убеждает, а кого-то убеждает. Видите, мне кажется, что вообще писательские взаимные отзывы — они всегда должны быть в идеале, по крайней мере, сострадательны и уважительны, потому что мы делаем одно дело, и это дело не самое легкое (если, конечно, мы не предаем это дело, если мы не начинаем использовать его во зло). Ну, как у Владимира Леви в его романе, там гипнотизер, который начал использовать гипноз во зло, изгоняется из профессионального сообщества. Писательское ремесло — оно, в общем, сродни. Некоторые люди на моих глазах пересекали эту грань. Совершенно не хочу их упоминать, чтобы не делать им рекламу.
