Поэтому, да, наверное, сегодняшний детский журнал (а я его сейчас делаю), если его делать, то он, наверное, будет не очень совершенен в плане текстов, но в плане среды он будет им полезен. Им нравится собираться, думать, выдумывать, давать задания, ездить на них, придумывать темы. Их увлекает процесс. Вот и дайте им этот процесс. Процесс ценнее результата, ребята, потому что любая газета умирает на следующий день, а коллектив живет, и в нем формируются прекрасные люди.
Прямо я вот не знаю, как заставить сегодня… не заставить, а мобилизовать, уговорить, соблазнить, как всех сегодня заставить что-нибудь делать. На все один разговор: «Толку не будет. Все отберут. Ничего не получится». Ну хорошо, давайте вот действительно… Я писал недавно в «Русском пионере», что это все разговоры какого-нибудь гугнивого попа, который стоит у постели молодой парочки и говорит: «Вот здесь у тебя будет целлюлит. А у тебя рано или поздно исчезнет всякое желание. Вы станете дряхлыми, дряблыми и, наконец, будете пищей червей». Ну, будем, конечно, но это не повод сейчас отказаться от половой жизни, понимаете, вот в данный конкретный момент. «Спящий в гробе, мирно спи. Жизни радуйся, живущий». Что вы все время говорите, что ничего не получится? Конечно, ничего не получится! Всякая жизнь кончается смертью. Но из этого же не следует, что надо сразу руки опустить и ползти в направлении кладбища — и медленно, чтобы не создавать давки.
«Ваше мнение о Кингсли Эмисе. Не могу отказаться от ощущения, что читаю Бойла на английский манер», — Томаса Корагессана Бойла, имеется в виду. Как называет себя сам Бойл — Томас Как-Там-Его Бойль.
Нет. Вот видите, это мое вечное предпочтение американской литературы. Я больше люблю американскую прозу, нежели английскую. Кингсли Эмис хороший писатель, но он писатель — как бы вам сказать? — ну, плоский, ничего не сделаешь. Его юмор несколько такой механистический. Его желчный взгляд на мир меня как-то не очень привлекает. Корагессан Бойл — ребята, ну это же такое страшно живое литературное явление. Он, конечно, писатель очень литературный, очень начитанный, в некоторых отношениях, наверное, вторичный. Но это у него тема такая — он всю жизнь описывает культуру, а не жизнь. Но он и добрый, он и сентиментальный, он и гротескный.
Я ужасно люблю, скажем, «Drop City», вот этот роман про коммуну хипповскую. Он такой тоже прелестный роман. Понимаете, он о такой трагедии человеческой тоже, если угодно, жизни, о глупости, которой так много, об обреченности любых начинаний. Но Корагессан Бойл, во-первых, сострадает человеку. Во-вторых, он все-таки, в отличие от Эмиса, не желчный и не скептичный, а он такой умиленный. И его «Занавес», и «Восток есть Восток»… У него ранние особенно романы, конечно, они ужасно милы. А нравится мне, кстати говоря, и «Ближний круг» («Inner Circle»), «Внутренний круг», его роман такой о фрейдизме. Ну, хотя он, конечно, не о фрейдизме на самом деле. И «Женщины» — очень забавная книга.
Я вообще стараюсь почти все читать, что он пишет. Я с ним как-то познакомился, и он произвел на меня нежнейшее впечатление. Просто рассказы его… Вот Трауберг говорила, Царствие ей небесное, что лучшее, что он пишет — это вообще рассказы. Вот рассказы Корагессана Бойла — они часто на русском материале, и они очень русские. Он такой немножко американский Чехов — жестокий и одновременно бесконечно сентиментальный.
Не знаю… Как вам сказать? Бойла я люблю. Хотя он немного зануда, у него все-таки все романы… Он их слишком много написал. Ну, трудоголик такой. Что делать? Зато не пьет. Вот американский писатель либо пьет, либо пишет; и если не пьет, то пишет очень много. И надо терпеть. Карвер написал мало, зато спился и умер в 50 лет от цирроза. Вот и выбирайте, какой судьбы вы хотите для любимого автора. Кингсли Эмис для меня явление того же порядка, что и Ивлин Во. А Ивлина Во я не очень люблю.
«Вениамин Каверин в предисловии к знаменитому «Эпилогу» пишет, что в период застоя господствующим ощущением был страх, прочно устоявшийся страх. Сегодня страха нет. А что же…»
Ну, как это нет? Он есть. Я просто тоже среди новых стишков, которые я, наверное, буду читать на этом вечере в пользу политзаключенных в следующую субботу… У меня есть там такой стишок, грешным делом, приснившийся мне во сне. Понимаете, вот я хорошо помню университет (я же учился в нем). И помню главное здание. И помню ощущение добротности, которая там лежит на всем: на скамейках, на лестницах, на столах, на лифтах, на самом этом ужасном здании, которое зеки строили. Вот это ощущение страшной добротности — добротности зверства, добротности ужаса, его первосортности, сказал бы я.
