Думаю, что то, что у Блока и мать, и жена находятся в могиле в этом стихотворении — это глубоко символично. Но, к сожалению, в блоковской России победила, восстав, не вечная женственность, а победил вот этот скифский образ каменной бабы, а вечную женственность убили уже в поэме «Двенадцать» и в «Русском бреде». И может быть, беда Русской революции была именно в том, что эту вечную женственность она убила.
«Мне в детстве нравилась книга «Как закалялась сталь», но этот роман не несет ни патриотизма, ни надежд на проект «Человек», ни даже веры в труд не несет».
Вот нет, Женя, наоборот — как раз он несет колоссальную веру в проект «Человек». А патриотизма такого в нем нет, потому что не в патриотизме дело. Ну, мы к этому вернемся.
Я еще немножко поотвечаю, а потом мы перейдем… Честно говоря, понимаете, в какой-то критический момент мне опять стало не хватать двух часов. Я понимаю, что и вам спать хочется, и вы устаете. Ну, я-то меньше устаю, потому что я получаю удовольствие, а вы — не всегда. Но мне не хватает времени ответить на многие дельные вопросы. Прямо хоть книжку пиши. А на это тоже времени нет, потому что я занят романом. Ну, это бог с ним, ладно.
«В предыдущей передаче вы упомянули, что будете читать лекции в ВШЭ. Вы будете читать курс или факультатив?»
Я читаю курс, который называется «Развитие основных жанров в XX веке», довольно забавный. Он начался на прошлой неделе. Завтра у меня вторая лекция. Как раз, так сказать, она о поэтике автоописания, о том, что в плане эволюции большинства жанров в XX веке случилась такая странная и для меня не объяснимая вещь, что жанры стали включать автоописания, как набоковские «Signs and Symbols». Зачем это нужно? То есть как бы метод иллюстрирует сам себя. Рассказ о суде превращается в хронику процесса. Рассказ романа-коммуникации, как у Гэддиса «J R», «Junior», превращается в непрерывный диалог. И так далее. То есть текст становится не нарративом, а показом, автоописанием. Завтра, да, я буду об этом читать. Я бы всех туда позвал, но, наверное, это неправильно, потому что там очень жесткая пропускная система. Но я думаю, что мы это выложим на самом деле.
«Видел ваше выступление в Совфеде. Спасибо за него. Отвратительно слышать подонков, которые пытаются вас уличать. Там не было ни слова про деньги».
Да, спасибо, Дима. Мне очень дороги такие письма. Ну, дураки, понимаете, они же не слушают здравого смысла. Ну, наше утешение в том, что дурак тоже содержит автоописание.
«Как вы относитесь к творчеству Максима Осипова? Наследует ли он Чехову?»
Я очень уважительно отношусь к творчеству Максима Осипова, но Чехова он не наследует — может быть, именно потому, что Чехов уже был раньше. И потом, Чехов — это прежде всего все-таки художественный метод, а у Максима Осипова нового художественного метода нет, хотя есть доступ к уникальной среде.
«Возможен ли в России переворот по сценарию Зимбабве?»
Ну слушайте, ну что вы так плохо думаете о России? Раньше задавали вопросы: «Возможен ли для России китайский/шведский/американский сценарий?» Сегодня спрашивают: «Возможен ли зимбабвийский?» Ну, какая вам еще нужна эволюция, какие еще доказательства?
«Читали ли вы мемуары лидеров Белого движения: дневники Деникина, Врангеля, воспоминания и протоколы допроса Колчака? — я бы добавил сюда еще и допросы Унгерна. — Если да, то каково ваше мнение об этих людях и об этих идеях?»
Слушайте, ну разные были люди. Деникин — абсолютно старозаветный, старообразный, очень честный, добрый, но архаичный человек. «Очерки русской смуты» об этом говорят довольно наглядно. Колчак как раз гораздо более, по-современному говоря, продвинутый человек. И внутренний конфликт в нем был, который он пытался как раз снять с помощью, мне кажется, любви к Тимиревой (и Хабенский очень точно играет этот внутренний конфликт). Колчак связан идеями долга. Отсюда, может быть, его такая истерическая, репрессивная деятельность на занятых им территориях. Но на самом деле Колчак-то понимает, что новая Россия должна быть совершенно другой и Белого дела здесь недостаточно. Совершенно отдельный случай Краснова, который сам был чудовищным графоманом и, мне кажется, просто автором очень плохой литературы, и человеком очень реакционным и как-то противным. Вот дурной вкус — это страшная вещь.
