Но если говорить об истории тепцовского фильма «Господин оформитель», где механическая кукла оказывается героиней… В свою очередь, этот рассказ гриновский является, конечно, вариацией на гофмановского «Песочного человека», тоже с кукольной возлюбленной. У Блока эта тема часто («Погрустим с тобой о невесте, о картонной невесте моей!»). Видите, это у Тепцова вариация на одну из любимых тем Серебряного века о мертвой, или картонной, или кукольной возлюбленной, о механической возлюбленной. С чем это связано? Глубинная интенция здесь та, что вообще в лирике, в поэтике Серебряного века, в романтической поэтике от женщины очень часто ничего не зависит, она не более чем символ, абсолютная кукла. И неслучайно у Блока в «Незнакомке», помните, там появляется тоже кукольная возлюбленная, и девичью косу путают с косой смерти, и так далее.
То есть возлюбленная в романтической поэзии — это всегда абстракция. И почему не вообразить ее куклой, вот таким бездушным механизмом? Это напрямую следует, вообще говоря, из требований романтической поэтики: от героини требуется, чтобы она была покорной, практически… Ну, «Иди, иди за мной — покорной и верною моей рабой» (из того же Блока). Она играет роль-то служебную. Понимаете, в чем дело? И эта служебная роль в конечном итоге приводит к тому, что она представляется куклой, механизмом. Почему герой «Песочного человека» полюбил куклу? Потому что она эхом отзывалась на все его слова, она идеально совпадала с его желаниями, она фактически их угадывала. Вот эта мечта пластичной, такой идеально холодной, равнодушной, всегда согласной кукольной возлюбленной — она совершенно органическим образом вытекает из поэтики романтизма, да и вообще из лирики в ее историческом развитии. Идеальная возлюбленная.
Там, кстати, у Тепцова один по-настоящему страшный кусок, когда она начинает плавиться от огня и поправляет свое, помните, восковое лицо. Это довольно такой страшный эпизод. В целом же картина не столько страшная, сколько она поэтическая, очень изящная, очень хорошо сделанная. Думаю, что для своего времени один из шедевров. Но, к сожалению, так получилось, что вот эпоха переломилась, и в новых временах Тепцов как-то себя не нашел. Во всяком случае я его каких-то шедевров после этого не помню. Хотя были новые, более полные версии «Господина оформителя», были разные другие варианты, но пока дело ограничилось вот этой картиной. И это очень горько.
«Голосую за лекцию о Волошине».
Хорошо. Если хотите, мне совершенно… Кстати, за Волошина уже три предложения пришло, и это как-то не случайно.
«Думаю почти так же быстро, как и вы, но говорить без пауз не получается. Как вы этому научились?»
Знаете, никогда не учился. И я не могу сказать, что я говорю без пауз. У меня пауз, к сожалению, довольно много. И случаются всякие эканья и меканья. Я просто иногда не сразу знаю, что ответить на вопрос. А я стараюсь… Хотя я честно вам скажу, что я просматриваю письма перед программой, но, во-первых, большая часть приходит во время программы, а во-вторых, ну простите вы меня, действительно иногда не сразу сообразишь. Вопросы требуют мобилизации памяти. А потом, конечно, чем больше я пользуюсь айфоном, тем эта память слабее, потому что можно всегда заглянуть и узнать, и нет необходимости в оперативной памяти держать слишком много чисел и фактов. На что остается абсолютная память — так это на стихи. Я и рад бы очень многое забыть, но продолжаю страшное их количество помнить.
«Какая сила сделает Россию прекрасной, изменит вектор с негативного на позитивный? Сеть предлагает следующие носители позитива: интеллектуальная элита, волшебная палочка, Иисус посетит Россию и все наладит».
Понимаете, дорогой слушатель из Питера (имя ваше явно совершенно вымышленное), тут ведь, во-первых, как правильно сказал Лев Александрович Аннинский, «Россия всегда спасается дуриком и чудом». Мы не знаем, какое это будет чудо. Но я могу вам сказать свой, так сказать, прожект, свою версию.
Дело в том, что в пирамиде Маслоу самооценка стоит даже выше, чем сытость. Людям нравится быть хорошими. Вот на этом держится мир. Им иногда очень недолго, на коротких дистанциях больше нравится быть плохими, потому что это такое оргиастическое упоение злом, такая оргия своего рода. На коротких дистанциях зло всегда очень эффективно, но на длинных — нет. Человеку не долго нравится быть плохим, потому что дети, потому что Господь его так устроил, потому что в него вложен нравственный императив, потому что прилетают ответки. Ну, человек вообще не рассчитан на долгое деланье зла, ему рано или поздно (скорее рано) надоедает. И поэтому…
