Вот тут, кстати, Глеб Павловский недавно задался очень интересным вопросом. Он говорит, что нынешний режим — условно говоря, путинский — он едет совсем не на том топливе, на котором ехал Советский Союз; но на каком — сказать трудно. Я могу догадаться, на каком, как мне представляется. Хотя я не так умен, как Глеб Олегович, но у меня есть догадки.
Мне представляется, что вот это топливо — это поощрение в людях всего худшего. Это на какое-то время, пусть короткое, дает им эту возможность. Я не думаю, что лично Путин вот устроил все худшее в России, но он ненавязчиво, осторожно разрешил людям быть плохими. И на радостях травли, на радостях экспансии, на радостях шовинизма очень многие едут. Но это топливо недолгое, понимаете, поэтому, в отличие от нефти, этот ресурс довольно исчерпаемый. И людям начинает хотеться быть хорошими, понимаете, ну начинает хотеться быть добрее, быть как-то творчески активнее, быть терпимее.
Кстати говоря, история с уренгойским мальчиком показала, что люди уже не так охотно травят этого мальчика, что люди вступаются за него. Другое дело, что обсуждать теоретические вопросы о виновности или невиновности солдат они готовы, но они не готовы все время добиваться, чтобы кого-то публично расстреляли за неправильную скорбь или за неправильные предположения. Вот это, на мой взгляд, очень знаковая вещь, очень важная.
«Как вам кажется, можно ли говорить о возникновении высокого искусства, которое родится из попсы?»
Вопрос долгий, я на него продолжу отвечать во второй четверти эфира. Но то, что это родится — безусловно. Скажу вам больше: трэш, попса, pulp fiction — это та среда, из которой почти всегда родятся высокие социальные обобщения, используя, разумеется, этот слой как гумус, как плодородную почву. Так получилось с романами Достоевского, которые выросли не только из прозы Диккенса, но и из откровенно трэшевого детектива и, даже больше того, из газетных расследований. Так получилось с романами Сименона. Так получилось с «Pulp Fiction» Тарантино.
Продолжим через три минуты.
Продолжаем разговор.
Так вот, о pulp fiction как о таком культурном слое, гумусе, из которого произрастет новая литература. Видите, вот у меня было ощущение, что, скажем, из паралитературы девяностых годов, из бумажных обложек, из всего, что хлынуло на прилавки в девяностые годы, со временем образуется серьезный социальный реализм — ну, такой новый, может быть, метафизический, магический, но все-таки что процесс накопления идет. Да, он, мне кажется, идет. Во всяком случае, из прозы, из криминальных романов о бизнесе, которые в сущности являлись теми же производственными, только наоборот (раньше цемент производили, а теперь в него закатывали), но, безусловно, что-то выросло. И кстати говоря, романы о русском бизнес — в частности Латыниной, в частности того же Дубова — из этого pulp fiction, конечно, выросли.
Другое дело, что в силу, понимаете, разных цензурных обстоятельств в России до сих пор правда о девяностых не сказана. Но, видите ли, ведь она же не сказана и о XX веке. Вот я сейчас подумал — такой страшный, такой нечеловеческий, огромный опыт пережила Россия в XX веке: и войну, и не одну войну, и гражданскую войну, и революцию, и оттепель, и перестройку, и Большой террор, и катавасии девяностых (в сущности еще одну гражданскую войну), все пережила. И это дало такой не самый впечатляющий художественный результат, будем откровенны.
В поэзии… Прав Набоков: русская поэзия была впереди всего мира в двадцатом году, а проза, кроме Ильфа и Петрова… Он говорил: «Не на чем взгляду отдохнуть». Ну, это связано с цензурными обстоятельствами, потому что настоящее осмысление войны, вы не поверите, но вот оно, мне кажется, произошло только в прозе петербургского авангардиста Бориса Иванова, который сам был участником войны и сам достаточно объективно, с должной высоты на это смотрел. Так это не подцензурная литература. Записки Никулина (я имею в виду Никулина — смотрителя Эрмитажа), другие всякие документальные свидетельства, но по большому счету ведь эпос о войне не написан. Пролегомены к нему довольно серьезные есть в «Памятных записках» Самойлова, в дневниках Слуцкого, они есть в прозе Эренбурга, который на достаточную высоту взобрался, но романа, сопоставимого с «Войной и миром», о Великой Отечественной войне не написано.
